Ночью убивают бесшумно

За день до перемирия. На границе. Ростовская область. Равнина заканчивается у горизонта. Ее делит надвое коричневая дорога, уходящая вверх. На правой стороне от дороги пасется гнедой конь. На левой — одинокие деревья круглыми кронами задевают облака. Двое мужчин и женщина стоят у деревянных построек, одна из которых служит домом, другая — сараем.

 — Аж земля дрожит, — произносит женщина, реагируя на выстрелы, гремящие за горизонтом.

— Я ездил на днях на таможню мариупольскую, — говорит мужчина, — там тоже бабахало.

— Это так они воюют — ба-бах, ба-бах, — отзывается второй. — Но нам что? Лишь бы нашу скотину не пугало и не убивало, — добавляет он, хотя конь, вопреки его словам, продолжает жевать траву, не обращая внимания на оружейные раскаты.

Группа еще недолго стоит, прислушиваясь, и уходит в дом. В перерывах между выстрелам поют птицы, да в выгоревшей траве равнины жужжат насекомые.

Стемнело. Перед движущейся на медленной скорости машиной мелькает тень. Она выбегает на дорогу, быстро взмахивает руками и убирается снова на обочину, когда расстояние между ней и машиной становится катастрофичным.

— Подберем? — спрашивает сидящий за рулем молодой мужчина в камуфляже — Петя — другого, одетого с ним в один цвет — Алексея.

— Давай, — соглашается тот.

Машина тормозит. Тень снова выходит на дорогу. Дверца машины открывается, приглашая ее сесть. Тень впархивает внутрь. В свете салона видно: это — худощавый мужчина лет тридцати, с уже определившимися залысинами на светлой голове, с выпуклыми голубыми глазами. Он оглядывает пассажиров машины.

— Мне надо до Ростова, — выдыхает.

— Ты откуда? — спрашивают его.

— Оттуда, — отвечает он.

После первых приветствий, выясняется: все трое — россияне, добровольцы, принимавшие участие в боевых действиях на стороне ДНР и ЛНР. Попутчик рассказывает — он из Екатеринбурга, где работал администратором в магазине сантехники.

— В Ростове на базе десять дней отдохну, — говорит он, — и вернусь, уже не в свой отряд, а к луганским пацанам. У луганских там «мух» столько, они залпами х*****и (стреляли). Конечно, к ним и подходить боялись. А у нашего отряда — че? У нас на всю позицию два калаша и шесть магазинов на двоих. Ну, б**дь, дебилизм же!

— Деньги есть? — коротко спрашивает Петя.

— Не, нам же не платили. Мне командир военной части дал двести гривен, и все, я поехал.

— Долго ты там был? — спрашивает Алексей.

— Две недели в окопах сидел.

— А срочку служил?

— Нет… Там нас е*****и (обстреливали) из минометов, из гаубиц, — быстро продолжает он. — Бывало, бэтээр вылезет, плюнет в нас парой выстрелов и с******я (скроется). Нет такого, чтобы укры шли, а мы бы их видели. Очень редко удавалось выцепить их.

— Пленные были? — продолжает задавать вопросы Алексей.

— Пленных у нас был приказ не брать.

— А что с ними делать?

— Расстрел. Если даже с белыми флагами выходят — расстрел.

— Тех, кого с белыми флагами выходили, тоже расстреливали? — уточняет Алексей.

— Даже тех… — отвечает он.

— Зачем? — спрашиваю я.

— А там населению есть нечего. Ну, ты просто не знаешь, что они сами делают, — обращается ко мне. — Я не хочу тебе рассказывать, что нацики делают. У тебя психика не выдержит.

— Вы тоже расстреливали? — спрашиваю его.

— Лично я — нет.

— А вы кого-то убили на этой войне?

— Лично я — да.

— И как же вы теперь будете?

— Буду — что?

— Работать в магазине сантехники.

— В смысле? Я отдохну десять дней и вернусь в Луганскую область. Я хочу вернуться… Слушай, у меня за эти две недели ценности уже поменялись. Я могу сейчас выйти из машины и тупо в поле спать. Но я хочу в Ростов — на базу, на ту, с которой меня отправили.

— Вы не жалеете, что поехали на войну?

— Хватит мне выкать! …Психологический барьер какой-то был, но его уже нет… Нет, я не жалею, что поехал. Я не могу этого тебе объяснить двумя словами. Я не могу даже сейчас формулировать. Ты спрашиваешь — приходилось ли мне убивать? Есть приказ командира, и если ты его ослушаешься, ты — труп. А командир — он умный очень человек, кадровый офицер, и он вещи говорит правильные. Кого нам было брать в плен? Польских наемников? Они бабки получают за то, что убивают славян. А я славянский мир пошел защищать, я пошел воевать за славян.

— Где вы стояли? — спрашивает Алексей.

— Между Дмитровкой и российской границей. А четыре дня назад с той стороны пришли луганские пацаны. И соединили нас с остальным ополчением. Они тоже — приколисты такие. На тракторе заехали. А мы подумали, танк едет и чуть им не в*****и (выстрелили по ним).

— Укропы сильно вас утюжили артиллерией? — задает вопрос Алексей.

— Между нами был котел, и у них в этом котле ни х** (совсем) оружия не было. Они даже минометами не обстреливали. Были у них диверсионные группы, но мы их отслеживали. А я сам видел — в зеленке двое на дереве болтались. То ли обкуренные были, то ли другое с ними че — не знаю.

— У них, наверное, снарядов не было, — вставляет Петя.

— А нас поливали будь здоров, — отзывается Алексей.

— Мы когда смену сменили, — говорит попутчик, — пришли и увидели — там бой о***ть был какой. Деревья повалены. А у нас только один боевой был поход… Там нет ни интернета, ни ютюба, и хрен дозвонишься. Там все глушится. Потому что представьте — в лесопосадке включается пятьдесят российских симок одновременно, через десять минут ракетный удар, и все… Вкопались мы там, о***ть как! У нас был хороший командир. Он дал приказ арестовать, я арестовал. Не дал, я не арестовал…

— Чеченцев встречал? — продолжает Алексей.

— Нет. Говорят они пленным кишки через рот достают. И ходят по зеленке бесшумно, как кошки.

— Вы сами видели? — спрашиваю его.

— Хватит мне выкать! — снова прикрикивает он и сразу смеется. — Нет, сам не видел… А, знаешь, как боишься ночью? П****ц как (очень)!

— Почему? — спрашиваю его, а за окном в это время проплывает степная ночь.

— Потому что ночью убивают бесшумно… — понизив голос, говорит он и снова смеется.

— Бухать в таких случаях надо, — советует Алексей. — Ты в окопах от страха ссался или спал?

— Я не ссался.

— Тогда спал?

— Нет, но не ссался.

— Есть только два варианта — либо ссышься, либо спишь. Смелые впадают в адреналиновый сон, трусы — ссутся.

— Мы у укров такую х***ю (вещь) натовскую взяли, туда консерву фигачишь, и она нагревается!

— Это термохимическая реакция. Там карбид, — говорит Алексей. — У немцев тоже такие были.

— Ночью убивают бесшумно… — повторяет попутчик, глядя в окно. Он произносит эту фразу несколько раз, а потом, оторвавшись от окна, серьезно добавляет. — Все х***я (ерунда) — кроме пчел. Но и пчелы — тоже х***я.

В Ростове он выходит. Достает из кармана двести гривен — несколько мятых бумажек по пятьдесят, двадцать и десять. Изучает их под светом фонаря. Пересаживается на такси и едет на базу. Алексей на прощание хлопает его по плечу со словами — «Мужик, больше туда не езди. Ты там уже побывал. Не твое это».

— Он ссался под себя, — говорит Алексей о случайном попутчике, возвращаясь в машину. — Он ушел из подразделения, потому что посчитал, что он — не пушечное мясо, чтобы сидеть в степи и ждать, когда подползет враг и перережет глотку.

— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю его.

— Я видел на фронтах героев и видел трусов. Слушая его рассказы, я сопоставлял их с тем, что видел сам. Я знаю, что они от страха стреляли в ночи. Они настолько скованны страхом, что готовы убить любого, кто приближается к ним. Он недоволен тем, что ему выдали всего три магазина, и он готов был бежать с позиции после первых двух выстрелов.

— Может быть, не стоит так жестко судить человека, который не имеет боевого опыта?

— В июне от моей роты осталось всего двадцать шесть человек. Их оружие мы закопали с Сергеем, подчиненным Пети, — кивает на сидящего у руля, — в зеленке. С этими двадцатью шестью, которые, как вы с этим трусом утверждаете — «не пушечное мясо» — мы продержались под обстрелами неделю. Потому что надо было держаться. Мы должны были дать возможность пройти танкам и новым батальонам ополчения.

— Эти двадцать шесть тоже были добровольцами из России?

— Да, в основном — казаки… А этот сантехник представлял себе войну пафосно — тупые враги бегут по полю, а ты из пулемета по ним — тра-та-та-та. Вот когда пехота идет по полю с закатанными рукавами, это означает одно — командир этой пехоты на все сто уверен, что те, кто сидят в окопах почти все уже мертвы. А те, кто живы, поднимут руки вверх. И это — хороший командир, он знает, что сделал все, чтобы не было потерь. Но, прежде всего, он хорошо выучился военному делу.

— И ты этим летом ходил по полю с закатанными рукавами?

— Я не ходил с закатанными рукавами, но мне нужно было сделать так, чтобы ко мне в окопы противник так не пошел. Хороший командир пустит своих солдат в атаку, только после того, как убедится — девяносто процентов личного состава обороняющихся погибло. Вот тогда можно идти по полю… Но этот человек, — снова возвращается к попутчику, — он вызвался быть солдатом, и он должен был выполнять свой солдатский долг, переносить все тяготы и лишения, а также приказы командиров мужественно. Тем более, что он — доброволец из России.

— Он — прежде всего, житель мегаполиса, — напоминаю я.

— А этими чеченами все бредят, — продолжает он. — Даже женщины в Гуково (Ростовская область) рассказывают друг другу, что, непонятно откуда взявшиеся, приходят туда чечены. Переходят границу, вырезают украинских солдат, а потом под утро возвращаются через границу, приходят в Гуково, и этими же ножами режут баранов, едят, танцуют лезгинку.

— Но это же неправда?

— Неправда. Но все в нее верят. Как и в то, что чечены ходят по лесу бесшумно, и достают кишки спящих украинских солдат через рот. А знаешь, почему живут эти страшилки про чеченов? Потому что все привыкли ночью в окопах спать!

— Ночью убивают бесшумно, — произношу я, глядя в окно, на Ростов-на-Дону, который еще не спит.

Ростов-на-Дону. Кофейня. Казачий атаман собирается возвращаться в Луганск. Сегодня у меня есть время задать ему только два вопроса — о чеченцах и о добровольцах. На первый он отвечает коротко — чеченских бойцов распиарили сверх меры. Они хороши в горной местности, но Донбасс — плоскость. Слава сыграла против них — узнав, что в составе группы есть чеченцы, украинская армия применяет к ним удвоенную силу.

— Что касается «баз» ополченцев, — говорит он, — это не тренировочные базы. Тут много туристических баз — отсюда название. Недавно какое-то ваше СМИ писало о базах, где тренируют добровольцев. «Минплита» — это полудохлая турбаза на левом берегу, достаточно дешевая. Ее оккупировали ополченцы. Там перевалочная точка для них. Но не лагерь подготовки! Они живут там дня по три, и уже с нашей помощью двигаются дальше. У них там сейчас охрана, и теперь они ни с кем из журналистов общаться не хотят! Но добровольцы едут со всей страны, а все дороги ведут в Ростов. Часть ополченцев по утрам устраивают пробежки и занимаются тактикой по кустам. Что для аборигенов иногда выглядит довольно странным, — смеется. — Остальное расскажу при новой встрече, не сейчас.

Он уходит. Уезжает в Луганск. Через несколько дней вернется — с потерей. Один казак из пятидесяти добровольцев погибнет. Но только при новой встрече я смогу спросить — погиб он днем или ночью.

Автор: МАРИНА АХМЕДОВА, "Спектр"  при поддержке портала Delfi

 

Читайте также: