Расстрельная команда: «вышка» по-беларусски. Страшная видеотека

…Оценив и взвесив все обстоятельства, я начал действовать. Хорошо зная некоторых лиц из числа своих сотрудников, которые на негласной основе сотрудничали с органами КГБ, я в осторожной форме довел до их сведения информацию, что определенные источники в СИЗО располагают данными об обстоятельствах похищения Захаренко, Гончара и Красовского. Шло время, но никакого «движения» со стороны чекистов я не замечал. Учитывая значимость произошедших в стране событий, эта информация должна была обязательно дойти до руководства КГБ и трансформироваться в целый ряд оперативных мероприятий, направленных на проверку полученных сведений, их документирование, уточнение источников их происхождения и массы других действий, связанных с осуществлением оперативно-розыскной деятельности органов КГБ.

Шло время, но никакого «движения» со стороны чекистов я не замечал. По характеру запущенной мною информации лица, проводившие её проверку, неминуемо должны были бы выйти на меня, причем как официально, так и конфиденциально. В том, что информация дошла до «пункта назначения», я не сомневался. Я знал, что агентура современного КГБ, взращенная в период острой нехватки в стране шпионов и диверсантов, дабы не оставить себя и своих наставников без средств к существованию, с большим усердием собирала по миру любые сплетни. Полученная таким образом информация «творчески» обрабатывалась дядями со строгими лицами и приобретала статус документа «государственной важности». В итоге бредовые рассуждения какого-нибудь пере- или недопившего «дяди Васи», скажем, по поводу «падения градуса» водки и снижения в связи с этим обороноспособности державы, в руках этих несомненно талантливых людей превращались в многостраничные доклады со множеством строжайших указаний и резолюций и во всеохватывающие планы по обеспечению безопасности государства от военно-экономической диверсии. Всё это я говорю не затем, чтобы несправедливо обидеть сотрудников этого «героического заведения», а только чтобы напомнить им, что это именно они, мягко говоря, прос…ли зарождение и развитие преступной организации под названием «СОБР».

Итак, реакция органов КГБ на «слитую» им информацию существенно затянулась. Наверное, кто-то никак не мог принять нужного решения. Или не хотел. Что, в общем-то, сути дела не меняло, и я продолжал оставаться со своими проблемами один на один.

Неожиданно весной 2000 года пришло известие об отставке Сивакова с поста министра МВД. Никто не знал её причин. Ходили только слухи о том, что Сиваков стал появляться на службе в состоянии легкого подпития, и что он направил Лукашенко какое-то бредовое письмо о своем видении проблем борьбы с преступностью, которое последнему очень не понравилось и не нашло понимания. Лично мое мнение по поводу отставки следующее: Сиваков с помощью подхалимов вполне искренне уверовал в своё предназначение «мессии», «спасителя» государства. Стал исподволь готовить себе почву для занятия президентского кресла. Однако он настолько увлекся саморекламой, что раньше времени «вышел из берегов» обозначенного ему номенклатурного русла. Часовые заводы тысячами штамповали часы с изображением бравого генерала в краповом берете.

Его портреты в обязательном порядке стояли на столах и висели на стенах кабинетов у всех сотрудников МВД и по тиражу далеко опережали президентские. Его частые поездки по различным регионам Белоруссии стали сопровождаться обязательным собранием чиновников местного административно-хозяйственного аппарата и многочасовыми выступлениями перед ними. В общем, хотя все эти мероприятия и были запланированы как «отчет министра перед населением о проделанной работе», но по своей масштабности и тематике больше смахивали на откровенную предвыборную агитацию, разумеется, в пользу самого Сивакова. Он действительно становился популярным. И не только в милицейской среде. Это, разумеется, не могло быть незамеченным, и «батька», абсолютно не нуждавшийся в таком ретивом сопернике, решил лишить его «агитационной» возможности самым радикальным способом – освобождением от должности. Я повторяю, что это лишь моя версия истории об отставке министра, и я абсолютно не претендую на её достоверность, тем более что в то время нас, действующих сотрудников, гораздо больше волновал вопрос о том, кто же будет новым министром?

После длительного безуспешного ожидания реакции властей на мою информацию о преступной деятельности Сивакова, его отставка мною была воспринята как сигнал о том что, наконец-то, я был услышан и правильно понят. Искренне полагая, что «лед тронулся», я совершенно успокоился и стал ожидать дальнейшего, теперь уже естественного хода развития событий в отношении расследования фактов исчезновения Захаренко, Красовского и Гончара. Поэтому, не считая более нужным что-то скрывать от официальных должностных лиц МВД, я, пользуясь случаем и возможностью личной встречи с исполнявшим обязанности министра Удовиковым, посвятил его в свои подозрения.

К моему величайшему удивлению Удовиков повел себя самым странным образом. Перейдя на шепот и многозначительно показывая глазами на потолок, он сказал, что ему все известно, но что он ничего не может сделать. Причин своего должностного бессилия он объяснять не стал, а только опять перевел взгляд в потолок. Затем голосом несколько громче шепота сказал, что единственное, чем он мне может помочь, так это предоставить возможность уничтожить и списать злосчастный пистолет, а также посодействовать изъятию образцов пуль и гильз из пулегильзотеки МВД, если они там имеются. Затем разговор был переведен в служебную плоскость, послужившую поводом для нашей встречи, и вскоре закончился. Возвратившись к себе в кабинет, я долго не мог прийти в себя и, вновь вспоминая детали разговора, наконец понял, что таким многозначительным взглядом в потолок мне, дураку, давали понять, что за всеми этими делами стоят люди, фамилии которых ввиду их «полубожественного» существования вслух не произносят. Я вновь оказался в тупике. Вновь был загнан в угол и теперь уже совершенно не знал, что делать. Я не знал, как поведет себя Удовиков. Посвятит ли он кого-нибудь в наш разговор и чего после этого ожидать? А может быть, в самом деле уничтожить этот чертов пистолет? Но что-то подсказывало мне, что именно в этом скрывается огромная опасность.

Чем мотивировать уничтожение технически исправного, морально не устаревшего оружия? Ведь даже в случае какого-то механического повреждения деталей пистолета существует довольно сложная система выбраковки, которой занимаются очень опытные сотрудники, и которые, несомненно, определят умышленный характер выведения оружия из строя. Конечно, если на них прикрикнут, они сделают так, как им скажут. Но это только расширит круг «посвященных», и в случае любого, даже самого поверхностного расследования, история со «списанием» пистолета только усугубит вину «инициатора» его списания. Точно также зловещей обвинительной уликой против меня будет служить и «потеря» оружия. Одним словом, совет Удовикова мне не подходил, так как это, кроме все прочего, абсолютно не способствовало приближению «момента истины», то есть раскрытию преступлений, совершенных с помощью этого оружия.

В отношении «небожителя», на которого указывал глазами Удовиков, глядя в потолок, и которого так откровенно боялся, я определился довольно быстро. Да, собственно, и выбирать-то было не из кого. Сразу исключив из числа «подозреваемых» президента, я остановился на одной единственной оставшейся кандидатуре, которая на тот момент осуществляла «высший государственный контроль» за деятельностью МВД, КГБ и армии, — господине Шеймане.

Теперь оставалось единственное лицо, которое могло навести порядок в МВД да и в силовом блоке государства в целом – это президент. Я не сомневался, что он чрезвычайно загружен непомерными государственными и хозяйственными заботами и стал жертвой каких-то ужасных хитросплетений и интриг, что его держат в информационном вакууме, манипулируют его мнением, а возможно, воспользовавшись его неискушенностью и наивностью, шантажируют. Поэтому нужно помочь ему разобраться в сложившейся ситуации. Но как это сделать? Как довести до его сведения все безобразия, происходящие в МВД? Кто может помочь в этом непростом деле, если даже и.о. министра внутренних дел побоялся принимать в отношении преступников предусмотренные законом меры? Как всегда помог случай.

В апреле 2000 года сотрудниками Минского ОБЭП была арестована по подозрению в получении взятки директор Минского государственного цирка Т. Бондарчук. В Белоруссии это лицо весьма значимое и популярное. Видимо, поэтому Лукашенко поручил разобраться в столь непростом деле начальнику Службы безопасности президента Владимиру Наумову. С этим человеком я лично был знаком около десяти лет. Весь его карьерный рост был тесно связан с системой УИТУ МВД Белоруссии, где он в течение ряда лет возглавлял спецподразделение «Беркут». Наши пути неоднократно пересекались, как при проведении различного рода учений, так и при осуществлении практических мероприятий. Непосредственно перед назначением на ответственный пост «главного телохранителя» главы государства Наумов занимал должность начальника антитеррористического спецподразделения МВД «Алмаз». Наумов был грамотный, внешне приятный человек. Обладал хорошими организаторскими способностями, в профессиональной среде пользовался заслуженным уважением, в том числе и моим. Когда возглавил Службу безопасности президента, не «заелся», при случае всегда общался с бывшими коллегами. Положением не кичился, но и границ дозволенного не переходил, до панибратства не опускался. Алкоголь не употреблял, однако от хороших сигарет не отказывался. Если говорить коротко, то Наумов в тот период представлял собой человека практически без отрицательных качеств. И это могут подтвердить десятки людей, которым доводилось с ним общаться.

Так вот, как-то весной 2000 года СИЗО №1 посетил начальник президентской охраны и мой хороший знакомый, бывший коллега по совместной службе Владимир Наумов. Я встретил его на улице, затем мы прошли ко мне в кабинет, и он сказал, что прибыл по личному поручению президента для того, чтобы лично побеседовать с арестованной Бондарчук и результаты доложить главе государства. Я не знал, как поступить. По закону без разрешения следователя с арестованным не имеет права беседовать никто, даже сам президент. Я поручил своим сотрудникам срочно найти следователя и объяснить ему сложившуюся ситуацию, а сам тем временем стал угощать высокого гостя чаем. Однако щекотливая ситуация разрешилась сама собой, и мне не пришлось прибегать к различным бюрократическим уловкам и ставить в неловкое положение как себя, так и президентского «порученца». Пока мы пили чай выяснилось, что Бондарчук по каким-то причинам в СИЗО пока не доставлена и содержится в ИВС Минского ГУВД. Получив такую информацию, Наумов срочно выехал в ИВС, не забыв оставить мне номера своих телефонов.

Вечером этого же дня Бондарчук была доставлена в СИЗО. В беседе со мной она рассказала, что в ИВС с ней беседовал очень приятный молодой человек, должности и имени которого она не знает, но который пообещал ей во всем разобраться. Она полагает, что это был какой-то адвокат. Я понял, что это был Наумов и что действовал он инкогнито. Это было очень разумно с его стороны, так как хоть и не полностью, но исключался официальный повод для спекуляций на тему вмешательства президента в следственный процесс, что всегда крайне негативно отражается на репутации высших должностных лиц государства.

Не буду останавливаться на особенностях обвинений, предъявленных этой женщине. К тому же, мне не известно, сыграл ли лично президент Лукашенко какую-то роль в её судьбе. Для меня самое главное во всей этой истории было то, что я вновь обрел надежду найти себе союзника в деле установления истины по факту похищения политических деятелей и привлечения к ответственности лиц, подозреваемых в этих тяжких преступлениях. Такого союзника я предполагал увидеть в лице начальника президентской Службы безопасности Владимира Наумова, в честности и порядочности которого я нисколько не сомневался, и встречу с которым воспринял как «знамение свыше».

Действительно в сложившейся для меня безвыходной ситуации мне все-таки давался последний шанс довести до сведения главы государства информацию о преступной деятельности его ближайшего окружения, минуя всякие секретариаты и другие фильтрующие и тормозящие бюрократические структуры. И видимо сам Господь предоставил мне эту возможность, организовав встречу с Наумовым.

Через несколько дней после нашей первой встречи, я, выбрав удобное время, во второй половине дня позвонил Наумову по одному из оставленных им телефонных номеров и попросил подъехать ко мне на работу, сказав, что имею для него важную информацию. Буквально через несколько минут я уже встречал его у входа в учреждение. Поприветствовав друг друга, мы прошли ко мне в кабинет. Там я, не откладывая дела в долгий ящик, коротко, но содержательно, по заранее продуманной схеме рассказал о моем подозрении Сивакова, Павличенко, а теперь и Шеймана в похищении и возможном убийстве Захаренко, Гончара и Красовского. Также сообщил о возможном использовании при этом моего «расстрельного» пистолета.

Рассказал и о беседе с и.о. министра МВД Удовиковым и о его реакции на мою информацию. Я объяснил Наумову, что в сложившейся ситуации только он один без посредников и соглядатаев может довести до президента эту информацию, ибо все остальные информационные потоки находятся под контролем спецслужб а, следовательно, и под контролем Шеймана. Я рассказал также и о предпринятых мною мерах безопасности. В частности, о сохранении в надежном месте книги учета выдачи оружия и некоторых других информационных источниках оперативного характера. Наумов сказал, что меры, принятые мною, абсолютно правильные, и что он сам несколько лет назад попал в аналогичную ситуацию — получил на вооружение несколько автоматов «Калашникова», за которыми числились трупы, причем ни кого-нибудь, а литовских таможенников, убитых в 90-ом году на белорусско-литовской границе.

Только документальное подтверждение факта получения оружия уже после совершения тяжкого преступления помогло ему отвести от себя необоснованные подозрения. В общем, разговор получился вполне доверительным, и со слов В.Наумова я понял, что он в пределах своих возможностей примет все меры к установлению истины по делу пропавших политиков и заслуженному наказанию виновных. Прощаясь, он сказал, что о результатах своей «деятельности» позвонит сам, но в случае появления каких-либо новых обстоятельств или какой-либо опасности я могу рассчитывать на его помощь и звонить ему немедленно. Напоследок я подарил ему один экземпляр бюллетеня Олега Волчека под названием «Где Юрий Захаренко?», в котором мною уже были выделены места, указывающие на причастность руководства МВД и СОБРа в лице Сивакова и Павличенко к похищению людей. Таким образом, я заручился поддержкой сильного и влиятельного союзника.

Незаметно прошло лето, в течение которого Наумов лишь однажды позвонил мне, поинтересовался, как идут у меня дела и сказал, что «мои» проблемы решаются, но необходимо набраться терпения и подождать. Я был рад и этому, поскольку понимал, что задача перед ним стоит не из простых и для её решения одной «близости» к президентскому телу явно недостаточно. Состоялись также и несколько встреч с Удовиковым по вопросам служебного характера. Бесед на тему «расстрельного» пистолета я больше с ним не заводил, а Удовиков её откровенно избегал. Лишь однажды я спросил его мнение о возможностях Наумова, в смысле, как бы повел себя Наумов, если бы он располагал информацией о преступной деятельности президентского окружения.

Удовиков сказал, что, скорее всего, Наумов не решится говорить о таких вещах президенту, так как это не его, Наумова, ума дело, да и смелости не хватит. Короче говоря, высказался о Наумове как о выскочке и человеке недалеком, при чем довольно жестко и с нотками плохо сдерживаемого раздражения и неприязни. Я в то время ещё не знал, что в кулуарах власти идет жесткая подковерная борьба за кресло министра, и что Удовиков и Наумов являются главными претендентами на этот пост, а соответственно — соперниками. В тот момент их взаимная, мягко говоря, неприязнь друг к другу достигла своего апогея. Поэтому я отнес раздражение Удовикова к фактору обычного переутомления и больше никогда при нем эту тему не поднимал.

А в октябре 2000 года неожиданно для многих сотрудников МВД министром был назначен молодой генерал-майор милиции Наумов Владимир Владимирович, а Удовикова перевели в Совет безопасности, на должность заместителя секретаря. К счастью, Наумов действительно не забыл о данном мне обещании. При первой же возможности, то есть при первой же встрече, состоявшейся вскоре после его назначения, он дал понять, что теперь у него нет препятствий для активизации деятельности по раскрытию преступлений, связанных с похищениями людей.

7 июля 2000 года в аэропорту «Минск-2» при загадочных обстоятельствах был похищен телеоператор телеканала ОРТ Дмитрий Завадский. На этот раз следы похитителей нашли сравнительно быстро, и по подозрению в похищении Завадского был задержан бывший офицер спецподразделения «Алмаз» В.Игнатович, уволенный из МВД по состоянию здоровья. Вместе с ним были арестованы еще двое бывших сотрудников милиции — Гуз и Малик, а так же бывший уголовник Саушкин. Помимо похищения Завадского, Игнатовичу и его банде инкриминировались ещё несколько тяжких преступлений, связанных с убийствами, грабежами, разбоями и вымогательствами. Но основным направлением следствия по делу банды Игнатовича было раскрытие обстоятельств похищения Завадского, поиск его тела и сбор других доказательств. Для этого были задействованы все лучшие милицейские силы города Минска и самого МВД. Причина столь необычного служебного рвения объяснялась очень просто: президент Лукашенко, зная, что Завадского он не «заказывал», публично поклялся найти и покарать виновных в этом злодеянии, надеясь тем самым «отмыться» и от других подозрений.

В совокупности с чудесным «воскрешением» Тамары Винниковой успешный розыск и наказание похитителей Завадского вдребезги разбивали версию о причастности Лукашенко к исчезновению политических противников и давали мощный стимул к его реабилитации по этим вопросам. Он вспомнил, что ранее Дмитрий Завадский был его личным телеоператором. И как истинный, благородный отец нации, конечно же, забыл такие мелочи, как двумя годами раньше этого же личного телеоператора он за ничтожный проступок — имитацию перехода неохраняемого участка белорусско-литовской границы — упрятал на несколько месяцев в тюрьму. Тем не менее повод для саморекламы и политической реабилитации был идеальный, и Лукашенко не мог его упустить. Однако он не предполагал, что верные опричники, руководство МВД, КГБ и прокуратуры, с такой прытью возьмутся за это дело, что, как почти всегда бывает с холуями, выйдут за пределы «заданной программы». Они копнут так глубоко, что потом никто не будет знать, как остановить разогнавшийся «следственный локомотив», и что Лукашенко придется это делать самому с помощью экстренного торможения, при этом нанеся со страху теперь уже окончательно непоправимый ущерб своей и без того сомнительной репутации. (Вспомним арест Павличенко и его экстренное, незаконное освобождение, а также увольнение Генерального прокурора Божелко и председателя КГБ Мацкевича).

Впрочем, больших проблем в раскрытии преступлений, совершенных бандой Игнатовича, у работников милиции не было, поскольку все преступления совершались грубо, нагло, без особых попыток скрыть обстоятельства их совершения, а также при наличии достаточного количества свидетелей. Складывалось впечатление, что члены банды не особенно и опасались правосудия. По моему опыту, обычно так себя ведут преступники, либо недалекие по складу ума, либо имеющие очень высоких покровителей во властных структурах, во всяком случае, в силу каких-то «особых» заслуг перед Родиной, которые позволяют рассчитывать на такое покровительство.

После ареста Игнатович некоторое время содержался в ИВС ГУВД города Минска. До меня доходили слухи, что он дал согласие на указание места захоронения тела Завадского. На сколько эти сведения были достоверны, мне не было известно, да я, в общем-то, и не проявлял к этой теме особого любопытства. Но из практики я знал, что на пустом месте такие слухи не рождаются, тем более что исходили они от милицейских чинов довольно высокого ранга. И вдруг все утихло. Все разговоры о местонахождении тела Завадского прекратились. А когда Игнатовича привезли в СИЗО, то выяснилось, что он уже несколько дней отказывается от приема пищи и встреч с какими бы то ни было представителями следственных органов.

Для меня ничего нового в поведении Игнатовича не было. Довольно часто лица, совершившие тяжкие преступления, особенно имеющие реальные шансы получить в виде наказания смертную казнь, ведут себя аналогичным образом, симулируя таким способом невменяемость и рассчитывая избежать ответственности. Но по делу Игнатовича в достатке было других свидетелей и соучастников, и с ними таких проблем не возникало. Как правило, в таких случаях преступное «братство» дает сильную трещину, и подельники довольно охотно освещают деятельность друг друга, при этом явно умаляя свои «заслуги». Особенно откровенны они бывают, когда беседа ведется «без протокола». В остальных случаях показания становятся предметом торга, особенно если в итоге выторговывается собственная жизнь. Я говорю об этом потому, что такие дела, как похищение человека, его убийство и захоронение тела, в одиночку не делаются. Я не помню случая, чтобы когда-либо у следователей при наличии как минимум двух обвиняемых возникали какие-то проблемы по установлению истины. А вот в деле Игнатовича такие проблемы возникли. И, судя по всему, не без посторонней помощи.

В раскрытии любого неочевидного преступления главную сложность всегда составляет определение круга подозреваемых. Затем путем проведения различных оперативно-следственных действий из этого круга выявляются уже конкретные лица, совершившие преступление. Дальнейший процесс доказательства вины носит чисто технический характер и для опытного следователя никаких трудностей не составляет. Говорю это как человек, видавший на своем веку сотни людей, осужденных за убийства, где порой не имелось ни одного свидетеля, а количество улик было ничтожно мало. Тем не менее следователь, психологически и тактически грамотно построивший ход расследования, почти всегда добивался положительных результатов, устанавливал вину обвиняемого и добывал улики, используя показания самого обвиняемого.

Короче говоря, не доказать вину человека, обоснованно подозреваемого в совершении преступления, можно только в одном случае — когда сам следователь не хочет этого делать. В деле похищения Завадского виновные в похищении установлены, их вина в этом доказана, они даже осуждены за это. Почему же следствие не пошло дальше? Потому, что к дальнейшему следственному процессу по розыску тела Завадского можно смело применять приведенную выше формулу: «следствие» не хотело этого делать. Я прекрасно знаю возможности оперативных аппаратов мест лишения свободы в деле раскрытия любых преступлений, а особенно в таких подразделениях, где содержатся осужденные к пожизненному заключению. Если начальнику учреждения, где содержится Игнатович, утром дадут поручение выяснить у него, где находится тело Завадского, то уже к обеду он будет иметь точное описание этого места, а к вечеру — подробный отчет, при желании даже в стихах. Я нисколько не преувеличиваю возможностей заведений такого рода в раскрытии преступлений.

Это может подтвердить любой сотрудник такого учреждения, а также любой заключенный, содержащийся или содержавшийся в нем. Ведь только законных способов воздействия на осужденных, особенно в местах пожизненного заключения, больше чем рецептов приготовления блюд из картофеля в Белоруссии. Я лично знал не менее десяти человек из числа осужденных к длительным срокам заключения или смертной казни, которые абсолютно добровольно, я подчеркиваю — добровольно заявляли о своей причастности или прямом участии в убийстве бывшего председателя Гродненского облисполкома Арцимени. Причем мотивом явки с повинной являлось то, что всех устраивало новое следствие а, следовательно, и новый суд, который неизвестно чем может кончиться. Возможно, и в пользу подсудимого. Во всяком случае, отсрочка исполнения приговора была гарантирована. И это многих удовлетворяло.

Я знал десятки случаев подтвержденных заявлений о совершенных ранее преступлениях, которые следователи умышленно «отсекали» или прекращали только потому, что у них истекал срок следствия, и им не хотелось возиться с новыми эпизодами. Я знал сотни случаев, когда люди из различных побуждений брали на себя чужие преступления, и в тюрьме это считалось «нормой». Я видел сотни арестованных с телесными повреждениями, оставшихся при получении «признательных» показаний во время «задержания», причем порой за незначительные преступления. Я знал десятки наказанных, а иногда и осужденных милиционеров, допускавших запредельное насилие при получении «нужных» показаний и сведений, причем вполне искренне считавших, что таким образом они способствуют искоренению преступности.

Но мне известны также и десятки различных способов уклонения от ответственности. Назову самые главные или наиболее «продуктивные». Они бывают медицинского, юридического и «экономического» характеров. Заключенные и адвокаты знают их не хуже меня. Знают их так же и следователи. И если какой-то из способов «сработал», то можно смело сказать, что наступил консенсус между обвиняемым, защитой, и следователем – главной стороной этого треугольника. Конечно, по количеству заинтересованных сторон треугольник может преобразоваться и в квадрат, и в другой многогранник, но основной тактической или базовой единицей остается «треугольник». Я привожу эти философско-геометрические сентенции для того, чтобы подобным способом довести до здравомыслящих людей мысль, что именно такой консенсус сработал и в деле Игнатовича. Причем третьей стороной выступал не защитник, а Совет безопасности, в лице его государственного секретаря Шеймана, в последствии Генерального прокурора, а в настоящее время главы Администрации президента.

Почему так получилось? Постараюсь ответить и на этот вопрос, вернее — изложить свою версию этих событий. Дело в том, что поиск Завадского и его похитителей велся с искренними намерениями изобличить и наказать преступников. На Игнатовича вышли сразу. К моменту задержания в арсенале его банды было столько трупов, помимо Завадского, что их вполне хватило бы на несколько смертных приговоров. Никаких проблем «расколоть» его на Завадского никогда не было. Их нет и сейчас. В какой-то момент это было сделано. Но здесь сработал страх. Страх Лукашенко. Вдруг выяснилось, что слишком близко тема похищения и убийства Завадского переплеталась с темой похищения и убийства Захаренко, Гончара и Красовского. Если говорить простым языком, то поиск тела Завадского неминуемо привел бы к обнаружению и других страшных находок.

Я не утверждаю, что Игнатович причастен и к другим политическим убийствам, но смело могу заявить, что он и его «коллеги» весьма осведомлены об этом. И именно это обстоятельство явилось предметом торга. С ним была достигнута определенная договоренность: ему сохраняют жизнь, а он молчит о Завадском, об остальных убитых и их убийцах. Моё заявление опирается не на какие-то заумные размышления, а базируется на имеющихся у меня объективных данных и свидетельских показаниях, которые пока не попали в прессу и, надеюсь, до определенной поры не попадут. Теперь становится понятным поведение следователя Бранчеля, который не мог, не потеряв головы, выйти за пределы обозначенного ему следственного «коридора», по которому затем также послушно «протопал» и наш «неподкупный народный суд». Все это абсолютно понятно. На кону стояла судьба уже самого президента, а не только его холуев, во главе с Шейманом.

Таким образом, впервые в истории современного белорусского правосудия создан прецедент, когда государство в лице своих правоохранительных и судебных органов на глазах у всего народа, чтобы скрыть тяжкие преступления, совершенные правительственными чиновниками, вступило в преступный сговор с убийцами и негодяями, подарив им жизнь в обмен на молчание. Это прозрение пришло ко мне гораздо позже, а тогда, в ноябре 2000 года, я вновь всецело полагался на состоятельность и порядочность белорусского МВД и нисколько не сомневался в «святости» действующей власти, то есть президента страны.

Вечером 22 ноября 2000 года СИЗО №1 посетил министр внутренних дел Наумов. Официальной целью его визита была встреча и беседа с Игнатовичем, его бывшим подчиненным и коллегой по службе в спецподразделении «Алмаз», а ныне убийцей нескольких человек и подозреваемым в похищении Завадского. Беседа состоялась в кабинете врача, куда Игнатовича принесли на носилках, так как он отказывался ходить сам. О чем говорил с ним министр неизвестно, так как разговор шел наедине. Но, покидая кабинет врача, Наумов уже на пороге, оглянувшись, сказал: «Лучше, Валера, вспомни, куда ты тело Завадского спрятал», после чего мы покинули режимный корпус и прошли в мой кабинет.

У моего заместителя по оперативной работе Саевича был день рождения. Он приготовил чай, торт и бутылку шампанского. От шампанского Наумов отказался, а чай с тортом с удовольствием попробовал. Во время непродолжительного чаепития возник разговор о похищениях людей и лицах, причастных к этим преступлениям. Естественно, речь зашла об Игнатовиче. Наумов предупредил нас, что полагаться на «истощение» и его якобы физическую немощь не следует. Он воевал в Чечне и имеет хорошую физическую подготовку, поэтому все его «болезни» — симуляция и притупление бдительности. Как я понимаю, даже Наумов не был посвящен в суть консенсуса, достигнутого между Игнатовичем и Шейманом, и в тот период вполне искренне хотел «расколоть» его, используя старую дружбу и новые «министерские» возможности. Однако не сработало. Жизнь для Игнатовича оказалась дороже дружеских отношений с министром.

Далее разговор перешел на личность Павличенко. В присутствии заместителя я осторожно поинтересовался «судьбой» этого бравого командира. Наумов неожиданно сказал, что карьера Павличенко закончилась, и что сегодня вечером он будет арестован. Затем взглянул на часы (было примерно около 20 часов) и сказал, что ему пора идти, так как «процесс уже пошел». Я спросил, не нужна ли какая-нибудь помощь с моей стороны, на что Наумов ответил отказом и дал понять, что будут использованы силы и средства КГБ. После чего я проводил министра на улицу, и мы расстались.

Утро следующего рабочего дня началось с телефонного звонка министра. Он сказал, что Павличенко задержан, и что мне необходимо дать письменные показания по поводу знакомства с ним, а также случаев выдачи «расстрельного» пистолета по указанию бывшего министра МВД Сивакова. Детали мне разъяснит начальник криминальной милиции МВД генерал-майор милиции Лопатик, к которому я должен прибыть незамедлительно. Примерно через 15 минут я вошел в кабинет генерала Лопатика, который находился в хорошем, я даже сказал бы веселом настроении, хотя встретил меня упреками примерно такого содержания: «Что ж ты, полковник, пистолетами раскидываешься. Из них потом людей убивают, а нам, «операм», расхлебывать. Благо, что в МВД оперативная работа находится на высоком уровне, благодаря чему и удалось установить преступников. От меня требуется лишь письменное подтверждение выдачи пистолета и присутствия Павличенко при расстреле осужденных».

Я, устроившись у приставного стола, начал писать рапорт, но затем, понимая, что документ требует указания точных дат и других конкретных ссылок, попросил разрешения дописать рапорт у себя в учреждении, где я имел возможность воспользоваться архивными и справочными документами. Лопатик разрешил, сказав только, чтобы я поторопился, так как он готовит документы для доклада президенту. Я вернулся к себе, достал из сейфа необходимые документы и стал писать рапорт. В этот период рядом со мной находились еще двое моих коллег, которых я посвятил в некоторые детали мероприятий, проводимых по разоблачению банды Павличенко и которые частично также приняли участие в составлении моего рапорта. Это очень порядочные и честные люди, и я сожалею, что пока не могу произнести их фамилии вслух без опасения причинить им вред. Примерно через час я представил рапорт Лопатику, который, наскоро пробежав по нему взглядом, вновь разразился тирадой о том, что только благодаря его проницательности и оперативному таланту удалось пресечь деятельность преступной группы Павличенко, а также исправить ошибки «некоторых полковников», которые снабжали преступников бесшумным оружием. Проглотив «пилюлю», я вернулся к себе.

На следующий день после ареста Павличенко я узнал от «источника», близкого к руководству Генеральной прокуратуры, что на видеокассетах, изъятых у него, запечатлены свидетельства издевательств и казни людей, среди которых были лица, считавшиеся исчезнувшими или пропавшими без вести.

Придет время и эта страшная видеотека сыграет свою роль в определении приговора негодяям. Напрасно они надеются, что попрятали все следы. Смею уверить, что все документы и предметы, необходимые для доказательства вины высокопоставленных отморозков, сохранены и ждут своего часа.

(Продолжение следует)

Олег Алкаев, Белорусский партизан

Читайте также: