Осетинский Сталинград: послезавтра после дня независимости

«А грузины вообще-то — вояки смелые или так себе? — Очень слабые. Даже трусливые. Оружие бросали, артиллерию. Заправленные танки бросали — вместе с боеприпасами. А наши ездили на их танках. Вернее, на ваших, которые им Украина продавала, — Т-72, советского образца. А внутренности — электроника, система наведения — американская. Вот такой гибрид…» «Надо говорить без «и»: «Цхинвал», а не «Цхинвали», — настоятельно рекомендовал североосетинский таксист, который вез меня на своей «шестерке» в Южную Осетию.

На всех указателях по дороге от Владикавказа — действительно без «и».

Хотя если ехать со стороны Гори — все равно «Цхинвали», и сомневаюсь, что грузины перепишут.

Три литра залпом

От столицы Северной Осетии до столицы Южной прежде было часа три езды. Сейчас больше: перед Рокским тоннелем и на перевале, где граница двух республик, — усиленные блок-посты. И машины едут медленно.

Но все равно даже четыре часа пути — это не восемь и не десять, как в первые дни войны, когда трасса была заполонена колоннами танков и БТРов, автобусами с гуманитаркой и бессчетным количеством добровольцев.

Те пытались добраться до линии фронта на чем угодно, что только было способно двигаться.

Добровольцев останавливали еще на территории Северной, убеждали не ехать дальше, потому что и без них на третий день войны началось столпотворение. Но добровольцев это не устраивало, поэтому «огородами» — по объездной Зарской дороге, но они все-таки попадали на трассу, ведущую к Цхинвалу.

В последний вторник августа, 26-го числа, на этой дороге тоже было не протолкнуться.

Только ехали не на войну, а чтоб отпраздновать день независимости.

На главной площади теперь уже свободного города под бурное ликование граждан президент республики Южная Осетия Эдуард Кокойты залпом выпил чашу красного домашнего вина.

— Три литра залпом! — восхищался таксист.

Решила: шутит. Водитель для пущей убедительности рассказ продолжил:

— Кокойты вообще не пьет. А 17 лет тому назад, в первую войну — при Гамсахурдиа, поклялся: если страна станет независимой, выпьет на площади перед народом хоть целую бочку. И он это сделал.

В Цхинвал я ехала 28-го — на третьи сутки после признания Россией государства Южная Осетия.

В Абхазии, которая тоже получила признание, праздник объявили со вторника и до пятницы.

Осетины такой роскоши себе б не позволили: в разрушенном до основания городе пировать так долго и нечем, и незачем.

— Из Украины пресса была, — просвещал разговорчивый таксист по имени Батрадз. — Но только до независимости, а после — ты первая, однако.

Тут легко переходят на «ты». Так бывает сразу после войны.

Рядом с Батрадзом сидит его напарник — водитель Рафаэль. Он говорит, что у него в Цхинвале дом, и там можно будет заночевать и отпраздновать победу.

— Ну вот, — говорю я, — осетины наконец-то и отвоевали независимость.

— Мы ее выстрадали, — поправляет он.

— Если независимость — значит, отдельно. А вы хотите быть с Россией.

— Ну и что? Мы независимы. Но мы — с Россией. Если б не она, от Цхинвала уже ничего б не осталось.

До города еще километров пятнадцать. В обратном направлении — к Рокскому тоннелю движется колонна САУ — самоходных артиллерийских установок 58-й армии.

— Рано уходят, — говорит Рафаэль.

«Шестерка» тормозит в Джаве: Батрадз устал за рулем — пять минут, говорит, надо подремать.

От Джавы, высокогорного села, куда бежали в первые двое суток войны все, кто мог бежать, спасаясь от «Града», сейчас почти ничего не осталось.

С домов сносило крыши, стены, черные от гари, враз превращались в груду камней, выворачивало столбы вдоль трассы, разрывало трубы.

Псковская круче

На пригорке возле развалин сидят бойцы 76-й Псковской воздушно-десантной дивизии. Они тоже уходят, как и 58-я.

— Угощайтесь, — предлагаю ребятам шоколад, привезенный из Киева. Кладу плитку перед ними прямо на траву, они отламывают маленькими квадратиками и говорят о том, о чем все здесь думают:

— Если б вошли в Цхинвал даже на полсуток позже — от него ничего б не осталось. А мы прибыли, когда зачистка только началась.

— Что значит «зачистка»?— Освобождали город. До конца. От грузин. С нами были осетинские ополченцы. У них лица светились счастьем. Они ж за свою родину дрались — и старики, и пацаны лет по 14. Наверное, так только в Отечественную могли сражаться, чтоб ничего не бояться… А ополченцев много было. Когда еще только наша колонна шла, то легковые машины с питерскими номерами, московскими, ростовскими, вообще отовсюду были — когда нас обгоняли, махали руками и флагами.

— Но время пришло, Псковскую дивизию выводят. Некоторые считают, что рано, — говорю я десантникам.

— Рано, рано, — соглашаются. — Уже начинаются провокации. Грузинские беспилотники осетины сбивают. Американские корабли в Поти разгружаются. И на южной границе Осетии — перегруппировка, грузины стягивают войска. Но мы сюда вернемся. Это однозначно.

— А то, что Осетия теперь независима, — почувствовали?

— Сразу же после обращения их президента к народу — такое ликование началось! Все сигналят, радуются. Такие счастливые!

Ребята говорят: вот мы до Гори дошли, так там грузины нас очень тепло встретили, яблоками угощали, компотом из персиков. У них, сказали, Саакашвили не в авторитете. Его не любят в Гори так же, как в Цхинвале.

— А грузины вообще-то — вояки смелые или так себе?

— Очень слабые. Даже трусливые. Оружие бросали, артиллерию. Заправленные танки бросали — вместе с боеприпасами. А наши ездили на их танках. Вернее, на ваших, которые им Украина продавала, — Т-72, советского образца. А внутренности — электроника, система наведения — американская. Вот такой гибрид… Вообще у грузин было хорошее оснащение: американские винтовки М-16, А-1, английские…

— А у вас — АКМ.

— Нет, у нас — АК-74-М. Хотя, конечно, смысл тот же.

— Псковская дивизия с 58-й армией согласованно действовала, это понятно. Но все же — они вам конкуренты или нет?

— Мы ж — ВДВ! Круче нас только горы.

— Но 58-я говорила, что они покруче вас.

— Да мы ж первые вошли в Грузию! А их колонна шла следом, по пятам. Сначала колонна, потом танки.

— Вот и остановились бы в границах Осетии. Потому что теперь из-за Гори на Россию весь мир ополчился. Вторглась на территорию Грузии.

— Так не мы ж первые начали! А если уж совсем честно, мое мнение такое: надо было дойти до Тбилиси и всю военную технику у них уничтожить. Чтоб больше войну не начинали, — сказал самый, наверное, смелый боец по имени Паша.

Остальные тихонько улыбались и доедали шоколад.

Прощаюсь: мне уже пора ехать.

— Была б моя воля, — говорит десантник Паша, — я б Цхинвалу присвоил звание город-герой. Они сражались, знаете, как в войну, в Сталинграде.

«Алания» в сетке

Такси высадило меня в центре Цхинвала. Водитель поговорил о чем-то на осетинском с Рафаэлем. Единственное слово, которое разобрала, — это «Киев».

Киев тут сильно не любят, потому что он продавал оружие грузинам и еще потому, что Ющенко во время войны демонстративно ездил к Саакашвили.

Может, поэтому, может, потому, что вот-вот начнется комендантский час, но ребята, ни слова мне не говоря, развернулись и уехали во Владикавказ.

Я отправилась искать пристанище. Повезло: единственная гостиница — «Алания» — хоть и разрушена, но не до основания. Пострадало сильно одно крыло, а во втором только повылетали стекла, а так ничего, стены на месте. Дом обтянули зеленой сеткой.

В Цхинвале вообще здания, которые можно как-то восстановить, обтянули сеткой: теперь половина города зеленая, половина — черная от гари.

Тротуары вспаханы снарядами — сплошные рытвины: ходить по ним можно, только когда светло. В городе хоть и появился кое-где свет, но фонари не горят. Вернее, как таковых их просто нет, разве что куски бетонных столбов остались.

В гостинице два дня назад появилось электричество: провода протянули «воздушкой». Даже воду дали. Но она коричневого цвета, а питьевой нет.

И я думаю, что надо где-то искать провизию: из еды на дне сумки — горстка печенюшек, превратившихся в крошки.

— Скоро комендантский час, — предупреждают меня все, кто сидит на диванчике в коридоре отеля на втором этаже.

Это постояльцы — беженцы из разрушенных сел и горожане, у кого теперь нет дома.

Жильцов в «Алании» — человек десять. Было б больше, но помещений, пригодных для ночлега, — всего пока несколько.

— Что здесь было? — спрашиваю у старика, который сидит поодаль от остальных. Он работает в гостинице сторожем. Его зовут Гиви Тдеев.

«Сначала стали стрелять из «Града» по Цхинвалу, — размеренно, подбирая каждое слово, говорил старик. — Появились танки. Потом пехота, снайперы, полиция… Когда грузины вошли в гостиницу, первым делом начали прикладами выбивать стекла.

А телевизоры, холодильники выносили. Но с каким грохотом! Мы это слыхали, потому что сидели в подвале. Тут подвал как бункер. Нас было 150 человек вместе с постояльцами.

Но грузины не знали, что тут есть подвал, тем более под лестницей темно, они и дверь не нашли б. Мы забирались поглубже, между трубами канализации. У нас ничего не было, пока не пришли русские. Хлеб — не было, вода — не было. Многие в подвале заболели».

— Вот, говорят, погибли две тысячи осетин. Где же их хоронили?

— Гибли в селах, где старые дома и нет подвалов. Хоронили потом, прямо в огородах. Если было что хоронить. В городе убитые лежали два дня на улицах. Их боялись уносить. Снайперы стреляли, когда танков грузинских уже не стало.

Прошло две недели, как закончились бои, но до сих пор из-под обвалов вытаскивают тела погибших.

Не знаю, где там у них похоронная контора, которая делает гробы, но этот груз, закутанный в полиэтилен, возят на «Жигулях» — сверху, на багажнике.

«…У меня дом новый, подвал глубокий — три с половиной метра, — рассказывал мне Тарзан Кокойты, вице-спикер южноосетинского парламента. — В полночь, как только начался обстрел города залповым огнем, ко мне через огороды знакомые вместе с семьями бежали, чтоб спрятаться. Одному соседу — Николаю Спиридоновичу — было 90 лет, ветеран Великой Отечественной, очень уважаемый человек.

Так вот я слушаю, что уже бой рядом, говорю: «Мне здесь нечего сидеть. Танки на улице». Ребята, которые обороняют город, кричат, чтоб помогли им. Беру оружие… У меня гранатомет с подствольником… Иду к лестнице. Вдруг старик говорит: «Подожди, я пойду с тобой».

«Ты, Николай Спиридонович, — говорю, — свое отвоевал. Сиди здесь с детьми, женщин успокаивай».

И я ушел. На улице как раз застал грузинский танк, но он удрал, и мы его до самого вечера не могли поймать. Когда наконец подстрелили, я вернулся в подвал. Но там не было старика. «Он за тобой пошел», — сказали мне соседи.

Жду, жду — не возвращается. Я пошел его искать. И нашел убитым. Он лежал на тротуаре, а рядом — воронка от снаряда. Похоронили дедушку на следующий день. Очень храбрый был человек, настоящий солдат. Царство ему небесное».

У осетин, говорят, в генах заложена тяга к воинской службе. Один цхинвальский историк рассказывал, что перед Великой Отечествнной численность осетинского населения в Союзе была где-то 340 тысяч человек, из них 90 тысяч ушли на фронт. И каждый второй погиб.

Не думаю, что истинный осетин желает себе смерти в бою. Но если уж суждено — поверьте, и в эту войну они были мужественны, как аланы, как воины.

Историй, подобных той, что мне рассказывали ополченцы, как 14-летний мальчик, когда грузинский танк обстреливал больницу, подбежал к нему и бросил в открытый люк гранату, — множество.

— Но мальчишка-то жив?

— Жив, жив, — успокаивали они. — Даже на концерт музыки приходил.

«Нашествие» Шостаковича

«Концерт музыки» для разрушенного Цхинвала устроил главный дирижер Мариинского театра, главный приглашенный дирижер нью-йоркской Метрополитен-оперы, Лондонского симфонического и Роттердамского филармонического оркестров и т. д., и т. д., кавалер множества орденов, в том числе «Рыцаря Ордена Нидерландского Льва», осетин по крови и «человек мира» — Валерий Гергиев.

Он приехал в Цхинвал через несколько суток после подписания соглашения о прекращении огня.

— Мировое сообщество говорит, что русские вошли в Грузию? — говорил дирижер, стоя в центре города на площади, заполненной до предела: люди освещали «сцену» — место, где находились музыканты Гергиева, свечами, фонариками и даже мобильными телефонами.

— Но никто не говорит, что тысячи людей заживо были погребены в спящем городе! — продолжал маэстро. — Так что, бить из танков по детям — это доблесть мужчины-воина на Кавказе?! Это позор!

Музыкант был небрит: когда осетины скорбят о погибших — не бреются.

Оркестр играл Седьмую симфонию Шостаковича. Ту самую, которая звучала в блокадном Ленинграде.

Позже грузинская пресса напишет, что исполняя «Нашествие» из Седьмой симфонии, Гергиев пытался провести параллель между немцами в 1941-м и грузинами в 2008-м. Так пусть, мол, будет предан анафеме.

После концерта Гергиева к собравшимся на площади обратился Эдуард Кокойты.

Он пришел в сопровождении двух автоматчиков.

Сказал коротко, но самое важное — то, о чем мечтали в Цхинвале, наверное, лет 20, может, и больше:

— Я подготовил документ о признании независимости Южной Осетии. Сегодня он будет передан российскому правительству.

А еще он сказал: «Мы выстояли. Цхинвал стал Сталинградом».

Чего-то подобного, хотя, может, не такого пафосного, ждала и от Анатолия Баранкевича, секретаря Совбеза Южной Осетии, бывшего министра обороны, выпускника академии имени Фрунзе, прошедшего Афганистан и две чеченских войны.

Хотя бы потому, что именно он самолично подбил первый грузинский танк, который вошел в Цхинвал.

Баранкевича тут и раньше считали героем, сейчас — и подавно.

«…Когда танки остановились на перекрестке улиц Московской и Октябрьской, а там поблизости — штаб миротворцев, и начали целиться, вдруг появляется генерал с ручным гранатометом!

И одним выстрелом сносит башню первому танку. Танк — в клочья. А башня отлетела метров на десять, застряла в Доме профсоюзов, что стоит на углу. Ее до сих пор вытащить не могут», — рассказывали мне люди, стоявшие в очереди за гуманитарной помощью.

Сбежавшие в Джаву

Гуманитарную помощь выдают на окраине города. Туда надо идти через пустырь, в сторону автобазы, которая когда-то обслуживала элеватор.

Но снаряды попали и в элеватор, поэтому зернохранилище — одно название. Все в дырах. А в гаражах автобазы теперь сгружают воду, крупу, постное масло.

Баранкевич денно и нощно сейчас там.

Народ, преимущественно женщины с детьми, толпится во дворе — возле стола, за которым сидит секретарь Совбеза. Он подписывает заявления и вообще руководит процессом.

Чтобы поговорить с ним, надо пробраться к столу. Сделать это было непросто, тем более «хвост» очереди предупредил: женщины тебя разорвут, если будешь Баранкевича отвлекать на разговоры.

Но толпа меня не собиралась разрывать.

Узнав, что из Киева, выразились крепко, с матом.

Преградили путь: «Передай привет Ющенко и скажи своему руководству, чтоб оно не поддерживало Саакашвили. Тот хочет сделать геноцид осетинам! И Украина хочет?»

«Не думаю», — ответила осетинкам, уставшим от войны, жары и ожидания гуманитарной помощи.

— Это правда, что много чиновников из Цхинвала в преддверии обстрела уехали в Джаву, а тут фактически одни ополченцы остались да люди в подвалах? — спросила Баранкевича, как только протиснулась к столу.

— Было, было, — не отрываясь от бумаг, ответил генерал.

— Много? Говорили, что все чуть ли не поголовно уехали.

— Ну я же остался, — улыбнулся генерал. И женщины, стоявшие плотным кольцом, зааплодировали.

После первых залпов «Града» по Цхинвалу действительно Джава казалась самым безопасным местом.

Но потом на село стали сбрасывать бомбы. И шансы выжить или погибнуть — что там, что здесь — сравнялись.

— Когда уезжали из столицы, не могли предположить, что так будет. Значит, все-таки бросали на произвол соотечественников? А сейчас они вернулись на должности, как ни в чем не бывало.

— Нет у меня таких полномочий — увольнять. Но я знаю, что они не достойны быть властью. И скажу об этом президенту, — пообещал Баранкевич.

О самом Кокойты генерала не спрашивала: за президента, которого, по крайней мере сейчас, боготворит Осетия, меня бы точно растерзали.

Некоторые ополченцы, с кем успела поговорить по дороге от гостиницы к элеватору, намекали: дескать, он первым уехал поближе к российской границе.

И вся чиновничья рать «караваном», состоящим из правительственных машин, потянулась в Джаву. Хотя, может, слухи?

Наверняка, слухи.

Да хотя бы потому, что «караван» машин, кстати, припаркованных у Дома правительства, был сожжен дотла — в тот самый час, в первую ночь обстрела, когда и горело правительственное здание.

Изувеченный гостранспорт не убирают. Дай Бог, чтобы пока хватило сил убрать с проезжих трасс «жигуленки» и «ауди», раздавленные грузинскими танками, а также сами танки, подорванные уже осетинами.

Беслан

Совсем близко от Цхинвала в сторону Цунара — вдоль соснового леса, редкого, с приземистыми пожухлыми то ли от жары, то ли от стрельбы деревьями, — много раздавленных легковушек.

Там же ходят брошенные коровы. Их некому пасти: хозяев больше нет.

На участке в пару километров я насчитала четыре «проутюженные» гусеницами машины. Вдали виднелись еще и еще. Но и того, что увидела, — достаточно, чтобы прийти в ужас. И не забыть.

В самую страшную августовскую ночь — с 7-го на 8-е, когда раздались первые взрывы, родители бросились спасать детей. Они хватали их, спящих, и своих, и соседских, укладывали на заднее сиденье — сколько поместится, пытались уехать.

Но на дороге их ждала засада. Один залп Т-72 — и машина горит. А если кто-то успеет выскочить, его тут же на дороге остановят автоматной очередью.

Чаще всего ни взрослые, ни дети выбраться из машины не могли.

Если она не взрывалась, то танк методично ее «утюжил».

Я сделала несколько снимков того, что осталось от машин. Но фотографировала издали.

А когда подошла ближе, разглядела то, что теперь мне не дает покоя.

Это были обгоревшие подошвы детских сандалий. Наверное, лежали там и остатки взрослой обуви, но я запомнила только детские.

А еще — пепел.

Стоишь рядом с раздавленной машиной и понимаешь, что дышишь пеплом крематория, пеплом детских останков.

От этого можно просто сойти с ума.

Через пару дней, когда буду возвращаться в Северную Осетию, чтобы попасть в аэропорт (который и находится в пригороде Владикавказа — Беслане), попрошу таксиста отвезти меня туда, к школе.

Не думаю, что кто-то смог забыть этот день, 1 сентября 2004-го. Но если да, то напомню: четыре года назад известие из Беслана потрясло весь мир. Там детей взяли в заложники.

Официально в Беслане траур начинается с 1 сентября, длится еще трое суток. Повсюду бьют колокола, ставят свечи и молятся за маленьких ангелов. Кладбище, где похоронили всех погибших до и во время штурма, — рядом со школой.

Оно так и называется — «Маленькие ангелы».

Чужие люди едут сюда, просто чтобы побыть в спортивном зале, где стены увешаны детскими фотографиями, пол уставлен бутылками с водой, а ржавые батареи — игрушками.

В спортзал вошла «Альфа»: накануне 1 сентября все, кто был здесь тогда, и те, кто с ними служит теперь, приходят с красными гвоздиками.

Цветы кладут и возле портретов детей, и возле потрепанного плаката в торце зала.

Там нарисован спецназовец, который спасает ребенка.

В Цхинвале в центре города есть свой мемориал и свое кладбище «маленьких ангелов» — во дворе школы номер 5.

Когда в начале 90-х шла первая грузино-осетинская война, танки с надписью «Сакартвело» прицельно лупили и по школе, и по детским садикам. О жилых кварталах — вообще молчу.

Кто смог — спасся, кто нет — так лежал, где настиг снаряд, осколок или пуля. В районе 5-й школы чаще всего это происходило с детьми.

Но предать земле прах, отвезти на кладбище, цхинвальцы не могли. Дорога на погост простреливалась.

Тогда решили хоронить прямо на школьном дворе.

Если кто-то скажет, что та война была при Гамсахурдиа — несправедливая, но при Саакашвили наоборот, — не верьте.

8 августа 2008 года, когда танки Саакашвили оказались в Цхинвале, первым делом расстреляли кладбище возле пятой школы.

Бетонные плиты ограды рухнули на тротуар.

В день, когда закончилась война, ополченцы стояли у расстрелянной кладбищенской ограды и клялись: не простить этого грузинам.

Но четвертой войны они не хотят.

Они хотят независимости.

«…У нас дом в центре Цхинвала, — рассказывал мне молодой человек, согласившийся в комендантский час подвезти до гостиницы «Алания». — Трое суток, пока шел обстрел, моя дочка, я, мама и две моих старших сестры сидели в подвале. Дочке 5 лет, зовут Сабрина. Когда слыхала взрыв, отключалась, сразу засыпала.

Мы лежали, накрывшись одеялом, и думали, что хорошо бы уснуть и не проснуться. Ждали — откроется дверь, войдут и расстреляют.

Но когда мы поняли, что в любом случае расстреляют, — поверьте, стало легче. И все расслабились.

Вдруг вспомнил: в подвале ж есть ниша, вот если б туда спрятать Сабрину, может, ее и не найдут? Попросил сестру, чтобы она в случае чего спрятала девочку туда. А хорошо б, если б дочка в этот момент еще и уснула».

Все пережили и страх перед неизвестностью, и секунды, когда думаешь, что все кончено.

Но вдруг слышишь знакомые голоса на улице. Тогда открываешь подвал. И больше не боишься.



Псковская дивизия: передышка возле Джавы



Еще в руинах, но уже с независимостью Все, что осталось от грузинского танка, лично подбитого секретарем Совбеза







Вот как можно раскурочить танк



Когда не нужно слов



(Владикавказ— Цхинвал— Джава— Цунар— Тбети— Беслан)

Лидия Денисенко, 2000

Читайте также: