Две фотографии о достоинстве. Учись у мертвых!

Достоинство — стоимость жизни, а не ее цена. Достоинство нельзя купить и бессмысленно продавать. Торг не просто уничтожает достоинство, но свидетельствует, что ты им и не обладал. Достоинство — не награда за поступок, а реальная среда твоего существования. Его невозможно отобрать. Покушение на него силой и властью унижает того, кто покушается, и свидетельствует о слабости насильников.

Учись достоинству у мертвых!

Не о них речь, но, бывает, ночью, когда проснешься, навязчивая мысль прилепится к тебе: о несделанном или сделанном неточно, или тебя обидели, а ты не ответил, или ты обидел и не попросил прощения, или отважился на поступок, а не совершил его… и теперь повторяешь, повторяешь, как надо, как мог бы и как хотел.

Словно уверенность (или, напротив, самоуверенность) вдруг покинула тебя, и ты внезапно оценил свое место и положение вещей вокруг тебя, и знаешь, как будет дальше, и уговариваешь свой мир и тот, что вокруг, почти одинаковыми словами-заклинаниями «так верно, так верно».

А как верно?

И вот щелкаешь затвором разума, пытаясь отшелушить ненужное, неважное, пустое, мертвое, и не находишь точные образы необъявленного или не можешь их узнать.

Между тем вот они:

— один выходит из людей и под прицелом и ровно идет в ад, чтобы вывести из него детей и женщин, думая о стоимости жизни или забыв о ней, а только о том, что должен совершить попытку, которую потом мы, всего лишь сочувствующие, назовем поступком. И выводит. Оплачивая мотив поведения спасенными жизнями или (не дай Бог) утраченной своей;

— другой ночью, тихо, «на мягких лапах» приезжает на дымящееся побоище, предотвратить которое не умел или не хотел, и, держа под прицелом людей, поправляет одеяльце у раненого ребенка, словно ленту на венке, возложенном к памятнику от его имени. А потом перед объективом стоит в церкви, думая, сколь повысилась, понизилась или сохранилась его цена на политическом торжище.

Один совершил намерение по определенному им самим долгу.
Другой намерений не проявил, хотя долг ему определен.

Один сохранил достоинство.
Другой — нет.

Это всего лишь образы. Но что наша жизнь без них?

Чувств надобно достигать. Нельзя заставить любить, доверять и верить. Разве что уважать. «Он уважать себя заставил…» — это значит — ушел из нашей жизни. Сам.

Среди зримых проявлений три изображения достоинства в трудные минуты выбора поведения являются мне. Одно — телевизионное — хоть и хорошо вам знакомо, но щадяще забыто: Андрей Дмитриевич Сахаров, стоящий на трибуне съезда перед потерявшей человеческий образ, расстреливающей бранью толпой и продолжающий с выключенными микрофонами свою так необходимую нам и так не понимаемую нами прямую речь.

неизвестный боец сопротивления из Нормандии, перед дулами фашистских винтовок

Два других вряд ли вам известны. Это фотографии неизвестного бойца сопротивления из Нормандии, улыбающегося перед дулами фашистских винтовок, и мексиканского борца за свободу начала прошлого века капитана Фортуно Сарано перед расстрелом…

Мексиканский борец за свободу, капитан Фортуно Сарано перед расстрелом

Кому говорил Сахаров? Тому, кто все же слышал его в зале и в стране и кто сегодня продолжает слышать, видеть и думать.

Кому улыбался нормандец? Может, тому, кто целился мимо. (Я мечтаю, что в него выстрелили не все, и надеюсь на того, кто не стрелял).

И на кого смотрит мексиканец? Не на нас ли?

Храни Господь память о капитане Фортуно Сарано, о неведомом нормандце и других людях, убитых режимами зла и безразличия или преданных собственными государствами, толпами и правителями, унизившими себя покушением на достоинство мужчин, женщин и детей, детей, детей.

Оплачивающие чужими жизнями попытку пребывать в памяти времени уйдут неузнанные и будут, как песком, занесены хламом своих достижений. А этот капитан и другие, потерявшие жизнь, но не лицо, будут стоять с улыбкой века. И пусть иногда в бессоннице являться людям, желающим жить достойно и мучающим себя почти одинаковыми словами-заклинаниями: «так верно, так верно…».

Юрий РОСТ, Новая газета

Читайте также: