Невольные записки. Часть 9

…Мы как-то подсчитали с ним: с 15 лет (он впервые сел за кражу) до этого, последнего, «залета» (сейчас ему 45), то есть за 30 лет, он пробыл на свободе чуть больше 5 лет. Все остальное время — тюрьмы и зоны. Эта ходка за убийство с особой жестокостью. Я читал его дело. Волосы дыбом! Ему дали 18 лет особого, но потом Верховный Суд 3 года скинул. Остается 15 лет. Уверен, что выживет, и доживет, и выйдет, и через несколько месяцев опять сядет. Среди людей жить не может. Да ему и нельзя…Портреты (продолжение)

Серега — «дурак»

«Дурак» (можно и без кавычек) — его погоняло. Вернее погоняла я еще не встречал. Я сидел вместе с ним на Пресне. Ему около 45 лет. Режим — «полосатый» (особый). Черт-те какая ходка: может, 8-я, может, 88-я

По тюрьмам и зонам с малолетства. Ламброзо завертелся бы от восторга в своем гробу, узнав о столь ярком и наглядном подтверждении своей теории. Жизненное (естественное) выражение лица — питекантроп, смотрящий по телевизору фильм Феллини. Интеллект на уровне полученного образования — 4 класса школы в одной из деревень Хабаровского края. Но вместе с тем — звериная хитрость, невероятная практичность, фантастическая живучесть, уникальная приспособляемость.

Мы как-то подсчитали с ним: с 15 лет (он впервые сел за кражу) до этого, последнего, «залета» (сейчас ему 45), то есть за 30 лет, он пробыл на свободе чуть больше 5 лет. Все остальное время — тюрьмы и зоны. Эта ходка за убийство с особой жестокостью. Я читал его дело. Волосы дыбом! Ему дали 18 лет особого, но потом Верховный Суд 3 года скинул. Остается 15 лет. Уверен, что выживет, и доживет, и выйдет, и через несколько месяцев опять сядет. Среди людей жить не может. Да ему и нельзя…

Знание тюремного мира и быта — абсолютное. Убежден, что все (включая нескольких жен и троих детей, которыми успел обзавестись в паузах между зонами) обязаны его кормить, поить, холить и т.п.

Жаден до патологии. Вымогает (у тех, кто послабее), клянчит (у тех, кто «откусывается») все — от зубной щетки, которой никогда не пользуется (пригодится) до старых газет, которые никогда не читает (он вообще ничего не читает), и которые можно использовать на «тарочки» (бумага для самокруток). У него три неподъемных баула. Килограмм по 25-30 каждый. Насобирал за 3-4 месяца, находясь на Пресне в ожидании решения Верховного Суда на свою «касатку».

Он и затеял свою жалобы («подумаешь, трешку сбросили»), в основном, чтобы было время «затариться» (прибарахлиться). Как он дотянет эти баулы по всем этапам и пересылкам — не представляю. Но он утверждает (и я ему верю!), что «в зубах доволочет». Он теперь у себя на «особняке» — крутой. Все есть: 10-15 кг чая, 2-2,5 сотни пачек «Примы», мыло, щетки, пасты и т.д. и т.п. Не для себя. Ему это «на фуй не нужно!». «Для игры, для конвоя и вертухаев, для крутизны!»

Отношение к нему в хате, как к неизбежному злу — как к клопам, вшам, грязи. Неизбежно, а потому стараешься не замечать, не реагировать. Ни в коем случае нельзя таких бояться. Мгновенно почувствуют и сядут на шею. Только наоборот. Чем с ним резче и презрительней (нет, не то слово даже не знаю, как выразиться наглее!), так вот, чем с ним резче и наглее, тем он смирнее и услужливей.

Читаю книгу. Его это безумно раздражает.

Чего ты там нашел? Это все — шняга! Я всех этих писак маму

Не реагирую.

Я тебе!.. Что молчишь?! Зажрался?! Да я…

Начинает сам себя заводить до привычной ему истерики. Очень действует на новичков. Особенно когда рвет на себе майку. Надо признать, умело: по боковому шву. Потом сметывает ее на «живую нитку» и при очередном «заводе» рвет ее по привычной схеме. Только при мне такое повторялось раз пять.

Поднимаю голову от книги, смотрю ему прямо в глаза. Не отрываясь.

— Заткнись, мешаешь

Сразу идет апелляция к хате:

— Рот затыкает. Да я у себя дома! Я в тюрьме вырос! Это ты у меня в гостях (мать, блядь, фуй во всех падежах, склонениях и спряжениях — по сотне на каждое нормальное слово).

Хата заинтересованно прислушивается.

Он — бродяга. Я для некоторых, особенно молодых «растопырок» (это когда пальцы «веером») — непонятно кто. Но не «коммерс» и не блатной — в общем, что-то непонятное.

— Значит, ты дома, а я гость?

— Да! В тюрьме я — хозяин!

(Вот я его и зацепил! Подвел к слову «хозяин». «Хозяин» в жаргоне — начальник тюрьмы, зоны).

— Значит, хозяин?! Может, еще и кум?! Что-то ты шибко спелый и здоровый для «полосатика». Тебя кто в хату кинул? Опер?! За мной присматривать?! Меня до «кичи» довести?! На кого пашешь, мразь полосатая?!

И попер, попер. На фоне нормальной, обычной речи, без мата, с «пожалуйста» и «спасибо», мой «взрыв» выглядит достаточно эффектно.

Серега к отпору не привык, теряется на время. Самый момент его добить. Но зачем? Кому и что я этим докажу? А потому, «убивая рамс», резко меняю тон, обращаясь к кому-нибудь из хаты с абсолютно нейтральным, не имеющим отношения к предыдущему, вопросом. Любым. Показав тем самым, что Серега меня не интересует, и терять время на разговоры с ним не собираюсь.

Все. Больше он ко мне не «прикалывался». Несмотря на весь свой примитивизм на уровне дебилизма, он понял, что я его не боюсь, и он мне попросту не интересен. Через несколько дней его увезли на больничку. Желая зацепиться еще на какое-то время в Москве, он организовал себе кровотечение, связанное с язвой желудка (это несложно). Больше я его не видел.

Чудеса!

Мне еще в Матроске, не Пресне — везде, где заходил разговор о зоне, говорили именно об этой. О той, на которую волею судьбы (и стараниями друзей) я попал. Что она какая-то то ли экспериментальная, то ли показательная, но во всех случаях, не похоже, чтобы «красная». Первые впечатления превзошли все ожидания.

Автозак с нами загнали в какой-то внутренний двор-отстойник. Вылезаем. Все как ожидалось — высокие стены, колючка, но чистота! Впечатление такое, что асфальт во дворике не подметен, а вымыт. У забора — по периметру — цветы. И не какие-то там чахлые пыльные кустики, а роскошно цветущие мальвы. После клоаки рязанской пересылки, заплеванных засопливенных прогулочных двориков — контраст непередаваемый!

Принимал нас какой-то майор. Видимо, ДПНК. Рядом с ним всего один (!) вертухай. Да и принимал как-то непривычно. Не спеша, не матерясь (!), почти по-человечески.

Проверили по фамилиям, статьям, срокам.

Теперь, через дворик, во-о-он к тому крылечку.

Увидев, что я пытаюсь подцепить сразу все свои баулы, замечает:

— Да носите их по одному. Спешить некуда.

Если все комиссии по правам человека, всех контролеров и наблюдателей ОБСЕ возят именно сюда, на эту зону, то понятно, почему Россию еще не поперли из Совета Европы. Этакий агитпункт в аду. Как в старом анекдоте:

«У одного на Страшном Суде возникла необычная коллизия. Грехов и праведных дел — ровно пополам. Непонятно, куда его — в рай или в ад. Решили предоставить право выбора. Показывают рай: чисто, спокойно, скучно. Под деревьями сидят братаны с блаженными, как после «прихода», лицами, перед ними дубок с фруктовыми муссами — амброзией называется. Вместо халдеев — какие-то фраера в балахонах с крылышками. Вместо нормального рэпа — какая-то бодяга на деревянных дудочках. Тоска. Беспонтово.

Показывают ад. Полный улет!

Телки — высший класс! Братва зажигает по-полной, везде баяны разовые, дурь, шмаль, кир, жрачки — хоть лопни! Стосы для понимающих, железки для качков. Музыка — почище, чем по «Муз-TV». Короче — житуха по кайфу.

Выбирает, понятно, ад.

Только выбрал, к нему сразу двое амбалов. Принимают и ведут к ма-а-а-ленькой, незаметной дверце. Открывают, заталкивают, а там… Вонь, жар, черти шуруют, под котлами со смолой костры жгут — полный беспредел, в натуре.

Вы куда это меня? Я же не это выбирал! Я — туда, где телки, где кайф!

Дурак ты. Это наш агитпункт был. Мы там лохов разводим »

Не знаю еще, как в самой зоне, но агитпункт у них — что надо!

Шмон — почти поверхностный. Отметают только сахар (жаль, я заготовил более 2 кг), зажигалки (хотя в зоне они почти у каждого) и лекарства. Обещали, что после проверки в санчасти вернут. (Действительно вернули.) С уважительным (!) недоумением просмотрели баул с книгами. И все…

Чудеса продолжаются

Никогда не предполагал, что стрижка наголо, «под нуль», может доставить такое острое наслаждение. Всего за 1,5 недели в рязанской пересылке волосы превратились в свалявшуюся, грязную, зудящую паклю. Вздохнул полной головой! В полном смысле этого слова. Вздохнуть полной грудью может каждый, а вот полной головой

Все. Все формальности окончены. Нас везут в карантин. Карантин — громкое слово. Это просто отдельное помещение в бараке 4-го отряда. Обычные двухъярусные шконки. Но с сеткой, без струн! Впервые за почти 2 года сижу на чем-то, что пружинит, а не режет, не впивается в задницу. Наслаждаюсь.

И — воздух! И — чистота! Стерильная чистота. Знаете, к чему труднее всего привыкнуть на зоне после более чем 1,5 лет камеры в СИЗО? К чистому воздуху, к чистоте, к возможности ходить. Первые несколько дней даже голова кружится от воздуха. Простыня не липнет к телу и ходи (в камере более 3-х-4-х шагов не сделаешь). У меня в первые 10 дней безумно болели ноги: отвык.

Распределяем шконки. Мне (уважают!) — нижняя. На одной из тумбочек (Бог мой! Здесь даже тумбочки есть!) щедро, горкой, лежит чай и несколько пачек «Примы». С общака — карантину. Спасибо, братва!

В карантин мы пришли уже после 4.30. Проверка уже прошла. Отдыхать хоть до утра. Но ведут на ужин. Общий ужин уже прошел. Для нас накрыли отдельно. На столе — бачок с чем-то горячим. Хлеб — по пайке. Хлеб — очень плохой. Такой же, как и в рязанской пересылке (рязанская пересылка, сейчас для меня эквивалент всего самого худшего из того, что я видел). Баланда — на том же уровне. Хуже, чем на Пресне, но лучше, чем на пересылке.

Вообще-то, если хотя бы чуть-чуть поддерживают с воли (бульонные кубики, перец, масло, лук, карамель, чай), то прожить на баланде можно. Хотя желудок загонишь полностью. Но все как-то крутятся Голодных в полном смысле этого слова, как в Матроске – нет.

После ужина — баня. В предбаннике чисто и сухо. В самой бане — светло и просторно. Мылись целый час. Никто не подгоняет. Что творится? Может, это не Россия? Или — все-таки агитпункт?..

Леонид Амстиславский

Читайте также: