Рассказ «русского талиба». Часть первая

Айрат Вахитов — человек, который волей обстоятельств прошел тюрьмы трех континентов. Его судьба достойна пера романиста. Он — основоположник тяжкого и скорбного «тюремного туризма», столкнулся с жестокостью и деспотизмом в обличье всех рас земных. Оставшись при этом живым, думающим человеком, Айрат рассказывает о своих испытаниях и злоключениях без фальшивого пафоса и ложной скромности. Чеченский пленник

«После окончания духовной семинарии я два года работал имамом Центральной мечети в Набережных Челнах. Занимался в основном гуманитарной деятельностью — профилактика наркомании, благотворительность. Много ездил по стране. В — конце 98-го года поехал на свадьбу друзей в Чечню. После решил проехать по республике, посмотреть быт народа. Заехали в институт «Кавказ». О нем много писали — по официальной версии — это лагерь боевиков, кто-то считает его обычным институтом, у меня разобраться времени не было, может, обе версии справедливы.

В беседе с руководителями института возникли вопросы — говорят, придется задержаться. Через несколько дней меня помещают в зиндан. Я теряюсь в догадках — почему это происходит, может, меня хотят использовать для выкупа, поменять на кого-то. Я же мусульманин, а в первую чеченскую войну мы чеченцам сочувствовали. Оказалось сложнее: меня подозревают в том, что я сотрудник ФСБ. Нахожусь я в зиндане две недели в довольно жестких условиях, меня пытают. Но я стою на своем, от обвинений отказываюсь.

Вскоре мне удается убежать, возможно, с их отмашки: я заметил, что мной уже мало интересуются. Убегаю оттуда босиком, зимой, по лесам, по полям. Добираюсь до Грозного, там мне советуют одного местного татарина, бывшего вора в законе. Он меня лечил после побоев горными травами, шиповником, научил, как вернуться домой без документов.

Под подозрением ФСБ

Я реабилитируюсь, снова становлюсь имамом, работаю, и тут происходят взрывы в Москве и Волгодонске. В стране исламофобские настроения. Я тут же попадаю под подозрение — самый молодой имам республики, был в Чечне.

Мне звонит муфтий Татарстана и говорит, что была беседа с местным ГБ — меня хотят арестовать. Муфтий просит меня не очернять наше духовное управление, уйти самому.

Я пишу заявление. На самом деле, таким образом, меня просто нейтрализовали как политическое лицо, теперь меня можно было хватать в любое время. После заявления на следующий день мои фотографии уже висели в аэропортах — что я вооружен, особо опасен и т.п. 1 октября меня арестовывают сотрудники КГБ Татарстана. Мне предъявляют обвинение по 208-й статье («незаконные вооруженные формирования»). Идет следствие по этой статье, были пытки и давление — как обязательный атрибут следствия.

Через два месяца меня освобождают по политическим мотивам, приезжает начальник следственного отдела Татарстана и говорит: за тебя народ стоит, несколько акций прошло в твою защиту. Тогда идут парламентские выборы в Думу. Первый раз избирается «Единство», его активно насаждают, на работе всех заставляют бурно голосовать. Все должно без запинки пройти, а тут такой аргумент против «Единства»: посадили имама.

В общем, мне объясняют, что со мной после выборов снова «пообщаются». Я представил, что это будет за общение. Я возвращаюсь домой, побыл там несколько часов, ухожу из дома, снимаю квартиру. Думаю, надо подождать, посмотреть, что будет. Мама говорит: лучше будь в любой точке земного шара, но на свободе. Через какое-то время с помощью знакомых я уезжаю в Таджикистан. Идея такая: репрессии пройдут и я вернусь.

В Таджикистане

В Таджикистане живу у родственников при туристической базе Академии Наук. С каждым днем чувствую себя лучше — горный воздух, хожу с друзьями в походы, беру вершины. Наслаждаюсь гостеприимством этого удивительного народа. Но постоянно попадаем в сложные ситуации: здесь красные, здесь зеленые, здесь одни посты, здесь другие. И вот однажды, пытаясь добраться до Душанбе, нарываемся на дружину Исламского движения Узбекистана. Каменные лица, длинные волосы, увешаны стрелковым оружием всех образцов. А мы в бейсболках, в кроссовочках.

«Кто такие?» — спрашивают. Отвечаем, что туристы, путешествуем.

Они удивляются — не самое лучшее место для путешествий. Я объясняю, что дома, в России, репрессии, ФСБ преследует.

Они поговорили между собой и объявляют решение: «Мы решили, что вас надо переправить в Афганистан. У нас договоренность с таджикским правительством, что вся наша организация уходит в Афганистан. Вы едете с нами».

Везут нас на автобусе в Душанбе. Потом нас сажают на аэродроме в военный вертолет вооруженных сил Таджикистана. Мы в шоке, не знаем, к кому обратиться, насколько отношения завязаны. Решили молчать.

На земле Афганистана

Нас высаживают на территории Афганистана, в пустыне Каракум. Никто не встречает, идем по пустыне, тащим какие-то мешки. Температура градусов 55-60, идем километров 15-20. Уже братство возникает: друг друга тащим, помогаем, откачиваем — просто «стокгольмский» синдром. Доходим до места назначения, садимся в военно-транспортный самолет до Кабула. В салоне несколько джипов, люди с оружием, раненые, тут же козы, ослы и куры, женщины едут с корзинками и мы, закованные.

Самолет летит, как будто им Зигзаг Маккряк управляет из диснеевских мультиков — все выкрутасы в воздухе делает, двигатель периодически отказывает. Начинает садиться, идет носом 90 градусов. В салоне паника — выбегает стюард со шлангом в руках, всех гонит назад. Наконец, садимся. Приезжаем в офис ИДУ, как в приключенческом кино — экзотические одежды, чалмы. Беседуем по-русски: они — все выходцы из Советского Союза. Ушли от режима Каримова, переселились с семьями. К нам приходит Тахир Юлдашев (один из руководителей ИДУ): «Здравствуйте, вы находитесь на территории Афганистана, в свободной стране».

«Зарежем на площади спокойно…»

А через день приезжают в офис вооруженные люди и забирают с собой. Доезжаем до какого-то трехэтажного коттеджа. Ведут вниз, в подвал. Там уже приготовлена камера, лежит циновка, дверь защелкивается. Меня начинают пытать. Ребята, которые разрабатывают, такие монстры, воровские звезды наколоты, ботают по фене. Колют на причастность к спецслужбам России — звания, пароли, явки. Увещевают: «Расскажи, облегчи свою судьбу. У нас новое разведуправление, только финансы вложили, нужно поймать шпионов. Признаешься, мы тебе скажем, как надо все описать, зарежем на площади спокойно».

Пристегивают к подвальному окошку, пытают какими-то хлыстами (две бычьи кожи, внутри песок, когда ею бьешь по полу, комната содрогается). Я впадаю в забытье, даже начинаю роптать, претензии к Аллаху высказываю. В какой-то момент даю слабину, говорю, давайте признаюсь. Обрадовались, но говорят, что надо товарищей еще оговорить.

Тогда я решаюсь на самоубийство. Ломаю лампочку, разламываю, разрезаю себе вены, лежу — жду. Налетела куча комаров, москитов на запах крови. Ночь на дворе, выключаюсь, дрожь по телу. Заходит часовой, светит фонариком, ругается, ведь теряют шпиона. Приезжает «скорая», меня зашивают. Пытки останавливаются на какой-то период, меня переводят в другое место. Всего в одиночке я провожу где-то год, из них семь месяцев под пытками. Было и такое, что вешали на дыбу по восемь суток, и все это сопровождалось пытками и бессонницей.

Когда пытки прекращаются, условия все равно жестокие. Зима, холод. Печку-буржуйку выдали уже в конце зимы, в феврале. Ломаю лед в кувшине, чтобы помыться, попить воду. Сплю на циновке. Темнота, мне выдают три свечки в неделю. Читаю Коран, другие религиозные книги, есть тетрадка, чтобы писать.

Один из наших товарищей сбежал, рассказал историю талибам, дошел до муллы Омара. Тот нас вытащил из подвалов. Дальнейшая судьба товарищей по несчастью мне неизвестна.

Все талибы матерят Усаму

Меня перевозят в кандагарскую тюрьму, готовят к шариатскому суду. Разобраться — виноват-не виноват. Скандал ведь получился. Талибы ведь за справедливость, а тут людей непонятно за что пытают. Вообще сами талибы — люди довольно простые и открытые. Говорят, мы — революционеры, мы за достойную жизнь. На улицах при «Талибане» был порядок, никаких перестрелок, очень строгие патрули. Население спокойное, нормальная жизнь течет. Преследовались жестко наркобароны, воровство, за убийство строгие наказания. До талибов от Кандагара добраться невозможно было: разбойники, кочевники, похищают людей, машины, убивают. Талибы провели несколько рейдов с использованием зенитной артиллерии, расчистили трассы, повесили на танковых башнях всех разбойников.

Меня помещают в военную тюрьму. Большое здание, похоже, бывшая советская техническая база. Там сидят талибы (за военные преступления, за уголовные). Условия приемлемые. Двор, боксы переоборудованы в камеры, на ночь совершенно не запираются. Можно выходить во двор даже ночью. Есть библиотека. Режим щадящий, питание сносное: рис вареный, мясо. Ко мне отнеслись с интересом и пониманием. У них свои представления: шурави — это такой монстр с рогами, викинг, убивающий, сжигающий селения.

А я мусульманин, Коран читаю. Администрация дает мне милостыню, деньги небольшие. Их даешь охране, они приносят тебе с базара что-нибудь. Щадящий режим.

Рядом сидят серийные убийцы — песни поют, пьют кефир, кальян покуривают. У них своя жизненная философия. Казнят так казнят. В Афганистане мало, кто до тридцати доживает. А человеку тридцати пяти лет трудно прожить и никого не убить — тогда тебя убьют.

Суда я так и не дождался. Сначала убили Масуда, все были в шоке, вот сейчас будет кровь большая в Афганистане. Я удивлялся: почему не радуются гибели врага. Мне отвечали — вроде того война войной — это наши традиции, но убивать его неправильно.

Все вместе собираемся — администрация, зэки (человек сорок), слушаем Би-Би-Си, анализируем, чай пьем.

И спустя две недели после смерти Пандшерского льва происходят события в Нью-Йорке. Внезапно, все начинают кричать: взорвали Америку. Я пытаюсь разобраться, никто ничего не объясняет, все сидят, переживают — кальян курят, чай пьют.

Все талибы матерят Усаму (бин Ладена — «УК») — приютили его на фиг, что он творит, нормально жить не дает.

Пошла речь о ракетно-бомбовых ударах, по тюрьмам идут амнистии. Из нашей тюрьмы почти всех отпустили, осталось шесть человек. Убийцы (трупов по двенадцать), те, кто продавал самолеты Северному Альянсу, и я».

(Продолжение следует)

Источник: «Институт религии и политики»

Читайте также: