ДЕЛО ЯНЕВА. ЧАСТЬ 5

В Киевском апелляционном суде произошел скандал. В то время когда осужденные по «делу Янева» знакомились с материалами для подготовки к рассмотрению дела в Верховном Суде, судья Шевченко обвинил осужденных в краже листов из уголовного дела. Тут же произвели обыск, причем ничего не нашли. Пропажа материалов случилась во-первых, в день появления в печати первой публикации по «делу Янева», во-вторых, после многочисленных требований подсудимых провести экспертизу материалов дела. И вот почему: знакомясь с материалами, они с удивлением обнаруживали «собственноручные» показания, которых не писали. Также они заметили, что старший следователь Лупейко в материалах дела пишет шестью разными почерками. Возникло обоснованное подозрение, что материалы дела сфальсифицированы следователем Лупейко. Интересно также, что по сообщению источника, заслуживающего доверия, судья Шевченко принял в производство 95 томов дела не опечатанными и с непронумерованными чернилами страницами, как того требует закон. И вот продолжение. После возникновения скандала в здание суда заявились оперативники Вышгородского ИВС, те самые, которые подвергали в ходе следствия и суда обвиняемых, а потом подсудимых нечеловеческим пыткам. Оперативники вместе с работниками суда стали угрожать заключенным, что их опять вывезут в Вышгородский ИВС, и опять будут пытать. В прошлой публикации мы обратились к новому министру внутренних дел Николаю Билоконю с предупреждением об этом. К сожалению, не смотря на это обращение, все случилось по худшему сценарию.

Из СИЗО №13, где должны были содержаться осужденные по «делу Янева», исчезли как минимум три человека. Вячеслав Чалюк, тот самый, что подвергался истязаниям в Вышгородском ИВС, на этот раз был перевезен в ИВС города Рокитное. Почему и зачем – неизвестно. Однако, есть основания предполагать, что там его снова пытают, заставляя оговорить себя, Георгия Янева и взять на себя еще пару трупов. Еще два человека по этому делу вывезены в неизвестном направлении. Кроме того, есть информация, что судья Шевченко и следователи, «раскручивавшие» это громкое дело, пытаются спрятать заключенных подальше, чтобы не допустить их контакта с прессой. Особенно опасно это для тех, кто участвовавал в этом деле накануне рассмотрения кассационной жалобы по «делу Янева»в Верховном Суде.

Слишком много в этом «деле» накопилось нарушений закона, которые требуют возбуждения уголовных дел против участников следствия и суда. Не исключено, что заключенных вообще могут уничтожить. При «попытке к бегству» или «от острой сердечной недостаточности». Возможно, что их будут просто пытать, чтобы заставить отказаться от контактов с прессой. Как бы там ни было, мы вынуждены опять обратиться к новому министру внутренних дел Николаю Белоконю. Николай Васильевич, судя по Вашим заявлениям, Вы действительно намерены искоренить пытки, которые широко применяют Ваши подчиненные. Начните с Киевской области. Например, с Вышгородского ИВС. Если Вам будут говорить, что там не пытают, пройдитесь по камерам. В одной из них Вы увидите вбитый в стену железный крюк. Подобные вещи запрещены в камерах, так как на них может повеситься заключенный. Тем не менее, в этой камере крюк есть. Он специально вбит в стену для того, чтобы подвешивать на нем за наручники заключенных. Это – пресс-хата. Потребуйте взять на экспертизу соскобы с пола, со стен, с потолка. И независимая экспертиза найдет в этих материалах человеческую кровь. Подобные пресс-хаты есть практически в каждом ИВС. И почти каждый вечер в них заволакивают заключенных, включают музыку и оперативные работники начинают так называемые «допросы». Из этих камер выходят сотни липовых «явок с повинной», из этих камер выносят потом покалеченных людей, которые уже никогда не будут верить ни в правосудие, ни в правоохранительные органы. Такова реальная картина того, что происходит сегодня во вверенном Вам министерстве. Эти гестаповские методы стали нормой и Вы, если сможете искоренить их – действительно войдете в историю. В противном случае, также как и Ваши предшественники – Вы в нее вляпаетесь.

Чтобы не быть голословными, приводим строки из письма еще одного из членов так называемой «банды Янева». Этот человек не побоялся назвать свою фамилию. Найдите и Вы в себе мужество защитить этих людей, которые сейчас, в этот момент, уже после Вашего назначения на пост министра, подвергаются пыткам.

«Я, Барсуков Владимир Петрович, 1974 года рождения, с 1997 года содержусь под стражей по «делу Янева». На протяжении этих шести лет я прохожу все муки ада в борьбе за выживание, в борьбе неравной, в борьбе без правил, в борьбе, где сила закона заменена законом силы. Здесь не слышны голоса жертв из пыточных камер. Они надежно укрыты в районных и областных ОВД и ИВС. Изоляция «испытуемых» подследственных и подсудимых от внешнего мира – залог безнаказанности для особо ревностных «блюстителей» закона. К таким «блюстителям» относится бывший следователь Киевской областной прокуратуры с говорящей фамилией Лупейко, который отличается особым искусством лупить свою жертву до беспамятства самыми изощренными методами.

12 июля 1997 года меня захватила группа лиц в спортивной одежде и с автоматами. Они не предъявили мне ни документов, ни постановления об аресте. Просто надели мешок на голову и со словами, что «мы тебя выкрали и сделаем с тобой все что захотим», повезли в неизвестном направлении. Именно по такой системе работает Лупейко – выкрасть, чтобы никто не знал, где искать, куда вызвать адвоката. Пропал человек и все. Может, потом найдется в каком-нибудь райотделе, а может – найдут через месяц труп на обочине. Вот один из методов работы Лупейко. Три раза в день меня тупо избивали его «терминаторы», в 9 часов утра, в 3 часа дня и в 6 часов вечера. В перерывах приходил Лупейко и с невозмутимым видом спрашивал: «Ну что, пишешь явку с повинной? Нет? Хорошо, до встречи». И опять начинаются пытки. Но самое страшное – издевательство над родными. Это неотъемлемый атрибут в системе дознания Лупейко. Ко мне, избитому, в следственную комнату завели мою маму. Мать падала ко мне на руки и теряла сознание. Потом плакала, пила таблетки и опять теряла сознание. После этого мне предоставляли возможность выбора: или я пишу явку с повинной, или моя мама идет под арест в соседнюю камеру, так как постановление об ее аресте уже выписано. Кто же в такой ситуации может сделать иной «правильный» выбор? Было и другое. В 1998 к моей маме приехал сотрудник милиции, предъявил удостоверение и передал ей записку, якобы от меня. Сказал ей, что можно решить вопрос о моем освобождении. Нужны деньги. Она продала все что могла, одолжила деньги и передала этому милиционеру. Он уверил ее, что я в четверг должен выйти из СИЗО, чтобы она меня ждала у входа. Нелюди! Пожилая, больная мама простояла у ворот СИЗО с раннего утра до поздней ночи, ожидая моего освобождения! Способны ли они представить ее состояние, когда она целый день ожидала сына, а потом одиноко уходила домой, обманутая каким-то милицейским беспризорником.

Когда начался судебный процесс, появились какие-то несмелые надежды на то, что худшее позади и справедливость восторжествует. Обнадеживало и то, что перешел в ведомство департамента по исполнению наказаний, в ведомство суда и вырвался из лап этой банды дознавателей-истязателей.

Но худшее было еще впереди. Тогда-то я понял, что у беспредела нет границ, ни человеческих, ни юридических. 13 марта 2001 года меня без объяснений вывезли в Вышгородский ИВС. В камере меня сразу же заковали в наручники и усадили на стул. Старший из оперативников, который представился Степановым, предложил мне взять на себя несколько убийств, к которым я никакого отношения не имел. Я отказался. Но Степанов на это уверенно сказал: «Признаешь. Все признаешь. У нас генералы усираются, и воры в законе сознаются. Сейчас ты сам будешь просить, чтобы мы тебя убили. Сам захочешь сдохнуть». И это была чистая правда. Дальше все шло очень четко и отработанно: один опер сел мне на ноги, второй держал сзади за скованные за спиной наручниками руки, а двое стали по бокам. Первая мысль – будут бить. Но они, как бы читая мои мысли говорят: «Не бойся, побоев не будет». И надевают мне на голову противогаз. Стоявший сзади перекрыл доступ воздуха, а сидевший на коленях начал резкими движениями выталкивать мне воздух из легких. Все это так профессионально и слаженно выходило, что было еще страшнее. Вместе c выталкиванием воздуха наносились удары по сердцу. Я терял сознание, а когда приходил в себя – мне щупали пульс и говорили, что можно продолжать. И снова пытка, потеря сознания, пытка, и снова, и снова. Очередной раз, уже очнувшись на полу, ловил себя на мысли, что к сожалению еще жив. Потом физические пытки прекратились, и опера начали опять шантажировать меня мамой. Подошли профессионально, знали, что у нее больное сердце и сказaли: «Мы сейчас ее сюда привезем, рядышком посадим и ты ее этим просто убьешь». Я кричал, умолял их, просил этого не делать, оставить мою маму в покое. Но мольбы жертвы не трогают сердца мясников. У них просто нет такого органа. Ее все-таки привезли. Что я мог сказать ей? Как мог объяснить, почему ее обрекаю на такие страдания? Пытки продолжались несколько дней, я уже не ориентировался ни во времени, ни в происходящем. На очередной пытке один из оперов сказал: «Никуда не денешься, все признаешь. Жаль, что давно сидишь, а то бы и Гонгадзе на тебя повесили.» И опять пытки и угрозы привезти мою мать. Я понял, что ни я, ни мама уже просто не переживем еще одного «сеанса». Я тогда подписал все, что они требовали. Мой отказ означал бы просто мучительную смерть для меня и моей мамы.

Тогда же, в марте 2001 года досталось мне и за жалобы на пытки, которые я писал Карпачовой, в Генпрокуратуру и в другие инстанции. Меня били, требовали отказаться от адвоката и приговаривали, что нам уже ничего не поможет, что суд пройдет так, как им нужно. Однако, суд пошел не совсем так, как они планировали. Осужденные требовали адвокатов и общественных защитников, требовали аудиозаписи заседаний, заявляли о пытках во время следствия. В результате всего этого 4 апреля 2001 года меня вновь пытались вывезти в Вышгородский ИВС. Я чувствовал, что теперь меня там или убьют или я сойду с ума от этих мук. И я вскрыл себе вены на левой руке прямо перед выездом из СИЗО. И знаете, не было страха. Это трудно объяснить тем, кто не переживал такого. Предчувствие ужаса мучительных пыток было страшнее смерти. Я нормальный молодой человек и никогда не собирался расставаться с жизнью по собственной воле. Но после вышгородского ада я уже был готов на все.

Я умирал в СИЗО и ИВС, а мой мучитель Лупейко стал прокурором города Белая Церковь. Правоохранитель, делающий себе карьеру на пытках, шантаже, фальсификации и подлоге, на людских судьбах и жизнях – смертельно опасен. Сколько наших жизней ушло, сколько уйдет еще? Не пора ли уже открывать мемориал в память о погибших и пострадавших от рук Лупейко и ему подобных палачей-правоохранителей. Возле этого памятника всегда были бы свежие цветы.

Сегодня Лупейко продолжает следить за нашей судьбой. Даже после вынесения приговора с баснословными сроками продолжаются провокации и фальсификации, в которых чувствуется рука Лупейко. Теперь вот пытаются приписать нам кражу материалов дела. Неужели мы его съели на глазах у конвоя и секретарей? Чего еще хотят от нас эти палачи? Что еще замышляют? Почему так боятся рассмотрения нашего дела Верховным Судом? Почему так боятся вашей газеты? Боятся света, как всякая нечисть?

То, что творится здесь, в укрытых от людского глаза застенках – должно быть известно людям. Это должно быть вынесено за пределы тюремных камер, кабинетов и подземных гулагов, где именем закона вершится беззаконие. Поэтому я и пишу об этом. Пишу, чтобы рассказать свою горькую правду, чтобы мои слова, моя история были произнесены и услышаны. Если не властью, то миллионами наших граждан, подчиненных этой власти. Миллионам, у которых, уверен, есть еще слабая надежда, что когда-нибудь «наши поиски правды сделают нас свободными».

(продолжение следует)

Станислав Речинский

Читайте также: