Криминальный Петербург. Часть 2

Галера в Питере была всегда. По крайней мере, так думали уже в 60-х годах. И всегда власть с ней боролась. Вообще борьба с черным рынком и спекуляцией в СССР была сродни с борьбой с пьянством. Сегодня принцип галерки остался. Но наоборот. Сегодняшняя галерка – это Сенная площадь и рынок «Юнона». Но, как говорят блатные, «уже не то пальто».

(Окончание. Начало читатйте здесь).

Универмаг № 1. Крупнейший ленинградский универмаг, на четырех линиях которого – Невской, Садовой, Перинной и Зеркальной, – торговали всем, что в советское время называлось промтовары. В огромном универмаге всегда что-нибудь «выкидывали», то колготки, то финские костюмы, то тетрадки эстонского производства.

Вечная толпа, нервные очереди. Отдельный сегмент, недоступный для простых смертных, – так называемая Голубая гостиная, куда пускают по специальным разрешениям. Вот что рассказывает о нем тогдашний директор Гостиного двора госпожа Тушакова: «Это был достаточно большой зал, в котором были представлены все наименования товаров.

Естественно, в основном это были дефицитные товары, и вот конкретно работники, дипломаты имели пропуск в этот зал. По звонку они приезжали, и специальный коллектив их обслуживал. Доступ простых работников или работников универмага туда был, естественно, запрещен. Курировал непосредственно Бокин Геннадий Александрович, который был в те времена секретарем обкома партии, и Ходарев по линии исполкома. Естественно, люди, приравненные к их кругам, тоже подлежали обслуживанию».

Галера. Галера в Питере была всегда. По крайней мере, так думали уже в 60-х годах. И всегда власть с ней боролась. Вообще борьба с черным рынком и спекуляцией в СССР была сродни с борьбой с пьянством. Сегодня принцип галерки остался. Но наоборот. Сегодняшняя галерка – это Сенная площадь и рынок «Юнона». Но, как говорят блатные, «уже не то пальто». На Сенную, как в черную дыру, последние двадцать пять лет уходит ворованное, отобранное наркоманами. Этими зомби буржуазного города.

На ленинградской Галерке, как из калейдоскопа, разбрасывалось по шкафам советских людей вожделенное: импортные шмотки, не нашенские сигареты. То есть предметы абсолютной роскоши. Партийные бонзы также все это считали за роскошь, носили, жрали, «сундучили в одну харю». Галера была жерлом вулкана. Вокруг по Невскому, местам экскурсионного обслуживания (Стрелка, Петропавловка, площадь Диктатуры, Исаакий), крутились сотни фарцовщиков, валютчиков, ломщиков, воров.

Галерный люд имел свой внешний вид, свой язык. Это была непростая жизнь. Рисковая. Не как на воркутинских шахтах, конечно, но уехать в «столыпине» можно было всегда и в любой момент. Язык Галерки зависел от внешних факторов. Сильны были скандинавские вкрапления в 70-х годах: валюта – чухонка, куртка – такешник (от таки). Затем пришла итальянская волна: 100 рублей – ченто. Баксы были всегда. Одевалась Галерка не в свое.

В этом была ее схожесть с советскими руководителями. Галерка, как и они, убеждали в качественности своего товара, но носили одежду на порядок лучше. Фарцовщики и жулики никогда не носили то, что продавалось на Галере. На Гостинке втюхивали «Ранглер» за 180 рэ. А сами брали у финнов «Ли Купер», «Вярик», «Сеппеле».

Возили водители автобусов, дальнобойщики. Импорт на Галере был для провинциалов. Для тех, кто в Норильске зашибает деньгу. «Мальборо» стоило три рубля, ночью пять. Но обязательно в мягких пачках. «Парламент», «Милд Севен», «Данхил», «Кэмэл» в жестких. Кроме самопала, который поставляли цеховики, шмотки брали у поляков, румын. Любопытно, что никто на Галере не спекулировал западной музыкой.

Она не приносила быстрой прибыли. А хотелось быстро и все сразу. Как Остапу Бендеру. Но, в отличие от него, имели 400 способов нечестного отъема денег. Большинство болело центром. Это была фобия, накопительство. Мечтали нахряпать на всю жизнь. А тратили на отдых. Гуляли от пуза. И все спускали. Если лозунгом газеты «Правда» было «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», то ухмылкой центровых стала фраза, не утратившая высшее метафорическое значение и сейчас: «Кто понял жизнь, работу бросил».

Фото: Центровые, конец 70-х

Фото: Центровые, конец 70-х

«Север» (Невский, 44). Существовавшее с довоенных времен главное ленинградское кафе «Норд» в связи с борьбой с космополитизмом в конце 1940-х было переименовано в «Север». Окончательный облик приобрело в 1970-е годы. Это огромный зал под цилиндрическим сводом, который шел от Невского до улицы Ракова (нынешняя Итальянская).

Традиционно это было интеллигентное место для семейных выходов. Для нескольких поколений ленинградских детей из интеллигентных семей – первое кафе в жизни. Меню с восхитительными названиями – «профитроли в шоколадном соусе», «мороженое лакомка». Кафе было знаменито кондитерским цехом.

Москвич или провинциал непременно привозил из Ленинграда торт из «Севера» с белым медведем на коробке. Интеллигентные дамы непременно заходили сюда перед театром и филармонией, чтобы полакомиться местными пирожными и купить гостинцы домой. Пили в основном сухие вина и шампанское. К концу 70-х обстановка резко меняется, из салонного кафе «Север» превращается в кабак с сомнительной публикой – фарцовщиками, проститутками, мажорами. У подъезда демонстративно играют в утраченную ныне игру шмен (азартный подсчет комбинации цифр на купюрах друг друга).

Фото: Игра в шмен на Невском, начало 80-х

Фото: Игра в шмен на Невском, начало 80-х

«Нева» (Невский, 46). «Центрее» ресторана не существовало. На дверях молодые мастера спорта, способные незаметным движением руки заставить осесть нетактичного посетителя. Одним словом – динамовская школа бокса. Знатоки того мира хорошо помнят боксера Краева. Сегодня он казачий атаман, а тогда мимо него без пятерки в лапу зайти было реально лишь тем, кто выступал с ним или против него на ринге из «Локомотива» или «Водника».

Мраморная широченная лестница вела наверх, а там работали самые пронырливые официанты в мире. Они имели черную икру для интуриста, и у каждого был списочек телефонов полногрудых девиц западного пошибу. Один из халдеев впоследствии получит прозвище Бегемот, начнет жить с игры, будет мастерски играть на бильярде, и в начале 90-х за четыре дня беспросветной катки поднимет 400 тысяч долларов. Когда-то сюда захаживали кумиры театра и кино. Горбачев, Стржельчик, Копелян, Лавров. Потом наступили на нравы девяностые, и весь расцвет бандитизма был представлен именно здесь.

За столами, грядками, повзводно сидели «тамбовские», «малышевские», «воркутинские», «пермские». Трус не играет в хоккей – философский мотив тех дней. Тогда они братались и пугали нормальных людей гоготом. Тогда они еще не знали о себе многого. Потом достали пистолеты и все умерли. Смешная ныне вербальная конструкция: «А если чо, как?» – «Тогда скорбим вместе» – воспринималась в те дни серьезно. Сегодня здесь «Парк культуры и отдыха». При всем уважении к Ивану Арцишевскому, читающему в этом «Буквоеде» лекции по светскому этикету, он не сможет объяснить, чем отличается глагол «отвечать» от «гарантировать».

«Баку» (Садовая, 12). Основан был как памятник дружбе между ленинградцами и азербайджанским народом и подчинялся не ленинградскому тресту ресторанов и кафе, а бакинскому руководству. Ресторан дорогой, запьянцовский и бурный. Именно за драку в этом ресторане с применением ножа получил срок главный бандит 70–80-х Владимир Феоктистов.

Фото: Фека, конец 70-х

Фото: Фека, конец 70-х

Курилка Публички. Специфика этого места и само его существование объясняются тем, что в залах и коридорах Публичной библиотеки нельзя громко разговаривать. Тот, кто хочет поговорить или покурить, должен выйти из помещений для занятий. Для таких людей и была предназначена курилка. Это небольшая комната, единственной мебелью в которой были длинные скамьи; оба окна никогда не мылись и были совершенно закопчены.

Уставший от книг посетитель мог зайти в курилку и отдохнуть в компании таких же уставших читателей. Завсегдатай Публички почти всегда мог встретить в курилке одного или нескольких знакомых, но специально встречи там не назначали. Теснота курилки не давала возможности уединиться для разговора, и основной темой бесед были научные проблемы, над которыми работали говорившие. Такие разговоры велись в полный голос; гораздо тише обсуждали политические проблемы.

Несмотря на это, разговоры на «скользкие» темы все же велись в курилке, как велись они почти всюду, но в курилке так и не сформировались кружки или группы людей с одинаковыми взглядами: политический разговор в курилке обычно был пересказом и обсуждением слышанного по «Голосу Америки» или «Радио Свобода».

После 1968 года люди стали осторожнее, но не прекратили беседы на запретные и полузапретные темы. Людей, про которых было точно известно, что они сотрудничают с «органами», в курилке не было, хотя были люди, разговор с которыми на «вольные» темы не рекомендовался.

Абсурд ситуации состоял в том, что в Публичной библиотеке постоянно дежурило несколько сотрудников КГБ, которые должны были вести наружное наблюдение за иностранцами и неблагонадежными внутри библиотеки. Эти люди имели специальное помещение для отдыха на первом этаже – комнату 123. «Топтуны» прилежно следили и слушали в читальных залах, но по правилам наружного наблюдения, сохранившимся еще со времен борьбы Охранного отделения с народовольцами, филер не мог подходить к объекту слишком близко: топтуны не имели права заходить в курилку.

«Ступеньки» (Невский, 54). Мороженица, три ступеньки вниз, в полуподвал с располневшими официантками и сифонами с газводой. Фешенебельный предшественник современной рюмочной. Морские офицеры смешивают коньяк с советским шампанским. Половина стакана коньяка, половина шампанского – называется коктейль «Гвардейский», в обратной последовательности – «Балтийский». Именно здесь отдыхали душой после радиотрансляций с их непременными упоминаниями надоев и ковок золотые голоса ленинградского эфира Ростислав Широких и статный красавец Виктор Набутов. А мимо проплывает режиссер Николай Акимов, вышедший из театра со своей новой поклонницей.

«Катькин садик». С XIX века – место встречи геев Северной столицы. При советской власти однополая любовь считалась уголовным преступлением, поэтому представители голубого Ленинграда не афишировали свои склонности и узнавали друг друга в толпе благодаря особой системе тайных знаков. «Катькин садик» – это еще и мир игры.

Вечные шахматисты, шашисты. Игра только на деньги. Там бывал в свою бытность кандидатом в мастера спорта по шахматам и федеральный ныне критик Виктор Топоров. Порой, еще до лишения гражданства СССР, проходя мимо профессиональных шахматистов, скрывающих свое мастерство и обыгрывающих простаков на трешку, гроссмейстер Виктор Корчной останавливался: «Завтра я поставлю вопрос — вы позор шахматного цеха».

Главная задача – сделать так, чтобы клиент проиграл в удовольствие. Как говорили, обкатать любого можно, пятерку выцыганишь, потом пищать будут. В очаровании садика нежились шахматисты, книжники, педерасты, но первым все же был шустрила. А вдоль ограды напротив Александринки в такси с заезжими теневыми купцами краплеными картами «шпилили» блатные. «Купите газету «Труд», там скажут, где деньги растут», «Денег нет – читай газету» — этими словами они провожали растерянных, облапошенных чудаков.

Фото: Катькин садик, начало 80-х, фото наружного наблюдения ГУВД

Фото: Катькин садик, начало 80-х, фото наружного наблюдения ГУВД

Отдельная лавка (Невский, 66). Книжный магазин с небольшим антикварным отделом. Ассортимент Лавки писателя не слишком отличается от других заведений подобного рода: все сколько-нибудь дефицитное — или под прилавком, или покупается на так называемые макулатурные талоны. Отличие Лавки писателей – отдельная, закрытая для рядовых посетителей комната, где члены Союза писателей и их ближайшие родственники имеют право покупать все, изданное в СССР. В том числе и такой дефицит, как собрания сочинений, книги из серии «Литературные памятники» и «Библиотека поэта», сборники «Английский детектив» или «Турецкий детектив», художественные альбомы.

«Гастрит». В конце 30-х годов большевики вознамерились соединить русский размах с американской деловитостью. В Москве и Ленинграде открыли кафе-автоматы, где, бросив определенную сумму денег в монетоприемник, можно было получить бутерброд с сыром. К концу 70-х никаких автоматов уже нет, а вместительная столовка, которую язвительные горожане прозвали «гастритом», все еще удивляет довольно приемлемой пищей по сравнительно невысоким ценам. Славится местная солянка с лимончиком и сосиски с тушеной капустой. Алкоголя нет, попытки разлить и выпить из-под столика яростно пресекаются строгими уборщицами.

Перекресток трех. Для многих поколений ленинградцев угол Невского, Литейного и Владимирского – место «точек». В 50–60-е именно здесь находился знаменитый «Бродвей». По Невскому разгуливали франты и франтихи поколения Иосифа Бродского, Михаила Барышникова, Сергея Довлатова. Последний часто, прогуливая лекции, выходил с Рубинштейна в домашних шлепанцах и на угловой остановке троллейбуса ждал знакомого встречного, чтобы поболтать, чтобы по чуть-чуть.

Он был важной неформальной доминантой. Память места сохранилась и в 70–80-е. Рядом с перекрестком расположилась тогда целая агломерация разнообразных важных для городской молодежи заведений. Это, прежде всего, знаменитый «Сайгон» и прилежащее к нему кафе-мороженица, окрещенное недобрым Виктором Топоровым «придатком». Чуть дальше в сторону «Владимирской» — буйный бар «Жигули», где работал сегодняшний теневой генерал Ленобласти Илья Трабер.

Два гастронома на углу по диагонали друг от друга обеспечивали здешних пьяниц 2Солнцедаром» или чернилами под названием портвейн «Узбекистон». Для тех, у кого завелась денежка, – рестораны «Москва», «Невский», «Универсаль» и «Волхов». На участке Невского от Фонтанки до площади Восстания — самая серьезная концентрация кинотеатров в городе. Кофе можно пить не только в «Сайгоне»: эспрессо-машины установлены в магазине «Чай. Кофе», в баре ресторана «Невский», носящем народное название «Ольстер», и в кафе «Эльф» на Стремянной.

У входа в «Сайгон» вдоль знаменитой «стеночки» (Владимирского проспекта) прогуливаются представители разных поколений андеграунда. Бородатые, сильно пьющие семидесятники и наследующие им «восьмидерасты» — поколение Тимура Новикова, Виктора Цоя, Сергея Бугаева (Африки).

Основную часть массовки в конце 70-х – начале 80-х образуют люди хипповской «системы»: хайрастые и с фенечками. Они ждут концерта в Рок-клубе и обязательно пойдут надоедать своему кумиру Борису Гребенщикову, оставляя бесконечные признания в любви в парадной его квартиры на улице Софьи Перовской. И семидесятники, и «восьмидерасты» относятся к хиппи с раздражением, потому что те не работают, все время ищут вписку и сидят на «аске» (от английского слова «ask», то есть по существу просят милостыню). Хиппи так много, что их главное лежбище помещается в садике на углу Стремянной и Дмитровского переулка (у «Эльфа»).

«Сайгон». Кафетерий представляет собой коридор, вытянутый вдоль Владимирского, вход прямо с угла. Посетитель входит на некоторое плато, на котором размещается буфет. Это наиболее аристократическая часть кафетерия, где продают коньяк и дорогие бутерброды. Здесь пьют инженеристые дамы в лайковых черных пальто, не чуждые духовности, книжные маклаки из букинистических магазинов Литейного, залетные фарцовщики. И тут же решают свои вопросы глухонемые. Их называли «немцами».

От плато идет несколько ступенек вниз, где располагается длинная стойка, за которой установлено 8 венгерских эспрессо-машин. Модно заказывать маленький двойной – 21 копейка. К машинам тянутся змеи очередей. Постоянные посетители имеют привилегию выкрикнуть через головы стоящих в очереди: «Розочка, большой двойной!» К кофе полагалась упаковка из двух кусков железнодорожного рафинада. Кофе пили, стоя за круглыми столиками.

Сидели на подоконниках, хотя это и не приветствовалось администрацией. Здесь публика была самой разной, но основу этого компота все-таки составляли студенты и студентки да еще транзитная публика, которая перед тем, как сесть в метро, хотела посмотреть на сайгонских городских клоунов, чудаков и мечтателей. Главное качество посетителя «Сайгона» – это бедность, денег хватает разве что на кофе.

Фото: Вход в Сайгон, с бородой Виктор Кривулин, в дурацкой белой шапке Лев Лурье, 70-е годы

Фото: Вход в Сайгон, с бородой Виктор Кривулин, в дурацкой белой шапке Лев Лурье, 70-е годы

Белинский. Сегодня модная точка Невского проспекта сместилась на запад, в треугольник от Рубинштейна до угла магистрали и Фонтанки, где кафе «ПИР О.Г.И.», а оттуда можно профланировать и до Конюшенной. Непафосный треугольник хипстеров – совершеннолетних детей обеспеченных родителей, поклонников журнала «Афиша», выпускников академий художеств разного калибра. Внутри этого периметра сегодня знаменит, буквально как Белинский, кинокритик Стас Зельвенский. Его самого можно встретить, все еще холостого, проездом с Каннского фестиваля. В целом там народ безобидный. А вот Серега Шнуров не из этой компании – дальше ирландского паба «Моллис», что на Рубинштейна, не ходок.

 

«Ольстер» (Невский, 71). И снова в прошлое — кафетерий от ресторана «Невский». И кухня, и публика поизысканнее, чем в «Сайгоне», однако близость вокзала и наличие алкоголя делают это место рискованным. Много кавказцев с Кузнечного рынка, особенно считавшихся тогда богатыми грузин: лайка, «Сейко», гайка и ключи от «Жигулей» на пальце – ищет девушку на вечер.

Фото: Рядом с входом в Ольстер на улице Марата: Бугаев, Хренов, Курехин. Фото наружного наблюдения КГБ

Фото: Рядом с входом в Ольстер на улице Марата: Бугаев, Хренов, Курехин. Фото наружного наблюдения КГБ

Самый (Невский, 71). «Невский» – это самый большой ресторан Лениграда. Три этажа, три оркестра, никаких иностранцев, публика самая пестрая, до ткачих, мечтающих познакомиться с офицером. Очень часто можно было натолкнуться на доверительное сообщение швейцара: «Гуляет Феоктистов». Невские казармы, как их порой называли, были офисом этого преступного и буйного Есенина 70 – 80-х.

«Универсаль» (Невский, 106). Несколько провинциальный для Невского ресторан, но оформленный художниками из братской ГДР, еще немного и на отшибе. Центровые туда уже не заглядывают, а залетные с мошной с Московского вокзала его еще не раскусили. Здесь нельзя было натолкнуться на брендов Галерки, не услышать было и пустых разговоров об Экзюпери от девушек с высокими душевными запросами. Место для торгашей из Купчино средней руки.

В 90-е – для бандитов, не имеющих представления, что такое настоящий гангстерский стиль. И конечно же, в этой ресторации наш современник, самый яркий историк Лев Лурье, пропивал свою зарплату школьного учителя, заказывая слабать «семь-сорок».

Когда деньги стремились к нулю, он довольствовался известным двором дома 53, где с Виктором Топоровым они декламировали частушки своего друга: «Ах ты тело, мое тело, тело цвета белого. Много ело, много пило, ничего не делало». А в это время на тротуарах главной стрит комсомольские патрули уже устали бороться со стилягами. А мама ведет за руку будущего мэтра критики Михаила Трофименкова в кинотеатр «Аврора» на декаду итальянского кино.

Фото: Лев Лурье времен «Универсаля»

Фото: Лев Лурье времен «Универсаля»

Сгусток. Конечно, это не весь Невский и не все лица. Он, вообще, не только проспект, но и сгусток идеологии в городе, живущем изрядно потрепанным столичным прошлым. По сравнению с 1913 годом никаких особых приобретений: ни выдающегося конструктивизма, ни московского сталинского ампира. Ничего из построенного при большевиках и капиталистах и близко не приближается к Смольному собору или ансамблям Росси.

Присущее нам горделиво-горькое сознание минувшего величия особенно ярко вспыхивает именно на Невском. От Адмиралтейства до площади Восстания — всего три советских сооружения: школа с напоминающей о блокаде надписью «Эта сторона улицы особенно опасна при артобстреле», Куйбышевский райком партии на углу Фонтанки (в войну старое здание разрушила бомба) и наземный павильон станции метро «Площадь Восстания».

Невский застыл в эпохе молодого Мандельштама: большинство домов или построено, или перестроено в три последних романовских царствования, когда «все, что было в городе праздного и выхолощенного, медленно двигалось туда и обратно по тротуарам, раскланиваясь и пересмеиваясь: звяк шпор, французская и английская речь, живая выставка магазина и жокей-клуба». Перспективы вдоль Мойки, канала Грибоедова и Фонтанки. Барокко Аничкова и Строгановского дворцов, ампир Александринского театра, французистый модерн Дома книги и Елисеевского магазина. Вот тут как раз не надо быть ни эстетом, ни краеведом: никаких сомнительных данных, все безусловно.

Источник: Фонтанка 

Читайте также: