«Идель-Урал». Чуваши и татары на стороне нацистов

Попробуем понять человека, которому в тисках обстоятельств пришлось дать двойную присягу и трижды вместе с другими, кто записался в ряды легиона «Идель-Урал», прокричать «Хайль!».

 Известно, подавляющее большинство военнопленных, включая «власовцев» и так называемых легионеров, которые примкнули к немцам под флагом борьбы со сталинизмом в целях создания независимых национальных государств, были «вычислены» и при активном содействии союзников возвращены в СССР и осуждены. Под жернова репрессий попали даже те, кто много лет томился в немецких концентрационных лагерях.

Редкие из них, отсидев длительный срок, вышли на свободу. А кто из этих несчастных в условиях колоссального морального давления отважился написать мемуары? Такие случаи единичны. Вот почему мы полагаем, что воспоминания бывшего военнопленного Ивана Скобелева представляют историческую ценность. Несмотря на вполне объяснимую субъективную трактовку событий, нельзя пройти мимо новых сведений о действиях подпольной группы, в состав которой входил и бывший политработник Второй ударной армии, поэт Муса Джалиль, гильотинированный фашистами (впоследствии Герой Советского Союза, лауреат Ленинской премии).

Несколько слов о судьбе мемуаров. Уроженец чувашской деревни Нижний Курмей Оренбургской области Иван Скобелев (1915 г.) их написал по просьбе писателя и журналиста, главного редактора Оренбургской студии телевидения Леонида Большакова, который интересовался чувашской историей (автор брошюры «Чувашские корреспонденты Льва Толстого»).

Видимо, после триумфального возвращения в СССР «Моабитских тетрадей» Мусы Джалиля в период кратковременной «оттепели» у автора появилась надежда, что изменится отношение и к другим узникам лагерей, а также ко всем жертвам войны. Еще раз мысленно прошагав по ухабистым дорогам войны, он, безусловно, искал способ приобрести душевную устойчивость (держать колоссальную информацию и впечатления внутри – испытание неимоверное). Рассказать, исповедоваться, оправдаться перед потомками, пожалуй, автор думал и об этом.

Краткая историческая справка

Волжско-татарский легион (легион «Идель-Урал») — подразделение Вермахта, состоявшее из представителей поволжских народов СССР (татары, башкиры, марийцы, мордва, чуваши, удмурты). Волжско-татарские легионеры (всего около 40 тыс. человек) входили в состав 7 усиленных полевых батальонов; 15 хозяйственных, саперных, железнодорожных и дорожно-строительных рот; и 1 боевой группы Восточно-тюркского соединения СС. Организационно подчинялся Штабу командования восточными легионами (нем. Kommando der Ostlegionen).

Легион был создан в Едлино (Польша) 15 августа 1942-го. Идеологической основой легиона было создание независимой Волго-Уральской Республики (Идель-Урал). Ведущую роль в идеологической подготовке легионеров играли эмигранты — члены национальных комитетов, образованных под эгидой министерства оккупированных восточных территорий.

При первых же столкновениях с противником многие легионеры, большая часть которых была завербована против своей воли из числа военнопленных, переходили на сторону Красной Армии и армий союзников. Большой вклад в поддержание духа легионеров и неприятие нацистских взглядов внесла подпольная организация во главе с Мусой Джалилем.

Война

Первый день войны прошел, как и все предыдущие дни, если не считать сообщения о начале вторжения немцев. 23 июня часть воинов приняла присягу. Впервые держали в руках боевые патроны, впервые увидели простые и разрывные пули. А винтовки достались те же – старого образца с трехгранным русским штыком. Война началась, а автоматов мы еще не видели.

О том, что конфликт с Германией неизбежен, народ знал. Рядовой состав встретил войну спокойно. Заключенный пакт о дружбе и ненападении мы рассматривали как абсурд в политике нашего правительства. Только странно было слушать красноармейцам запрет со стороны командиров говорить о Германии как о враждебном для нас государстве.

…Вечером снялись с недавно обжитых палаток и землянок и сделали переход километров шестьдесят на Запад. Думали, идем на погрузку для отправки на фронт. Настроение было бодрое, боевое. Первый большой поход нисколько не изнурил, хотя хотелось спать и отдохнуть.

Начали занимать позицию, рыть окопы. Когда все было сделано, поступил приказ: собраться для замены дислокации. На этот раз пошли назад на 25 км. Для чего нужно было такое маневрирование, причем всей дивизии? Почему мы топтались на месте? Командование растерялось, продолжало либеральничать по-академически.

Топтание на месте кончилось 29 или 30 июня, вечером нас погрузили в эшелон и за ночь перебросили в город Городок Витебской области. По прибытии дивизии поступало пополнение вновь мобилизованных. Обмундировать и вооружить их не могли. Вынуждены были отправить в Витебск.

Первые бои начались 3 или 4 июля, причем кончились удачно. Было подбито несколько бронемашин и танков. Пригнали несколько пленных фашистов. Они вели себя нагло. Орали: «Рус капут».

На рассвете следующего дня началась атака главных сил врага…

…При переходе через шоссейную дорогу наскочили на немецкую засаду. Численность врага мы не знали. Чтобы рассредоточить огонь, решили разделиться на несколько групп. Я остался в центре. В установленное время мы поползли вперед и открыли огонь по врагу. Не помню, сколько продолжалась схватка. Патроны в обойме кончились, осталась последняя граната. По команде поднялся в атаку. Дальше ничего не помню.

Вскоре подошли немцы, которые собирали трофеи.

Плен

К вечеру оказались в лагере, построенном прямо в поле. Здесь собрали около двухсот человек, всех с поля боя. Первые дни я очень мучился от ран. В боку торчал осколок, шея под челюстью прошита пулей. Ни пить, ни говорить не мог.

Скоро выстроили нас для отправки. Пришла спецкоманда на велосипедах и мотоциклах. Как только вышли за ворота, больных и раненых в ногу расстреляли на наших глазах. Та же участь постигала тех, кто падал в пути.

В Витебске был сооружен лагерь на огромной площади, где раньше были склады наркомата обороны. Здесь было очень много пленных. Нас впустили без всякой регистрации по счету. Много было солдат без гимнастерок и пилоток, как я. Тут был и командный состав со знаками различия, выхоленные офицеры, чистые, будто они не видели войны. Эти люди держались особо. Курили, многие уже занимали посты старших по баракам.

Пришли врачи и фельдшеры, начали обрабатывать раны. Нашими перевязочными средствами немцы не пользовались, передавали их в лагеря. Вытащили из меня осколок, очистили бок от раздробленных косточек. Хирург Петров, осмотрев меня, сказал: «Будешь жить, если не погибнешь в этом аду».

Среди франтов-чистюль некоторые на рукаве носили белые повязки с черной буквой «Р» (полицай). Большинство из них говорило между собой по-украински. Вооружены они были ремнями с тяжелой пряжкой, которые пускали в ход при необходимых случаях. Били беспощадно, с наслаждением. Они ловили «ведьм», т. е. разыскивали комиссаров и евреев. Жили в отдельном блоке, отдельно питались.

Евреев и комиссаров сажали в специально отгороженный колючей проволокой ринг и держали, подвесив на груди надпись: «иуда», «комиссар», «флюгер» (беглец), затем вешали на глазах пленных.

Так я познал фашистский порядок в плену.

С клеймом «А» (азиат)

Прошел слух: украинцев и белорусов немцы пускают домой, но только гражданских. Голодав три дня, на три пайка хлеба обменял рваную гражданскую одежду. Хотелось уйти из этого пекла. Так я попал на этап. Нас привезли в г. Борисов. На другой день начали комиссовать. Когда стали раздеваться, на многих обнаружили красноармейское белье, раны. Не дав нам опомниться, отправили в лагерь военнопленных. Здесь водили на работу. Кормили два раза, давали по два литра хорошей кашицы из ячневой крупы на пять человек, еще две буханки хлеба.

Скоро раздали красноармейские формы. После разбили в группы по национальной принадлежности, вывели на спинах шинелей и гимнастерок масляной краской крупные буквы: «р» (русский), «у» (украинец), «б» (белорус), «а» (азиат). В блоках определили полицаями у русских – украинцев, у белорусов – азиатов и т. д.

Условия содержания по национальностям резко отличались. Украинцев и белорусов лучше кормили, над ними меньше издевались. В поисках евреев или затесавшихся в другую нацию заставляли снимать штаны для осмотра на предмет обрезания. Так начали немцы культивировать национальную рознь среди народов СССР.

Советских военнопленных уже в первые недели и месяцы войны Вермахт стал использовать в качестве вспомогательного персонала (повара, шоферы, конюхи, разнорабочие, подносчики патронов, саперы, кухонные помощники, посыльные, связисты) непосредственно в своих боевых частях. Позднее их мобилизовали в охранные и противопартизанские подразделения. К концу 1942 года этих людей свели в так называемые «восточные батальоны».

К последнему периоду войны, когда у Германии иссякли запасы людских резервов, вспомнили о тех, кто пытался с первых же дней войны стать союзником Германии и в будущем получить хотя бы минимум независимости для своего народа. На первом этапе войны от них отмахивались, как от назойливых мух. Еще бы, ведь Германия была сильна, и ее армия стояла у самой Москвы.

В критический момент немцы вспомнили о военнопленных. Парадоксальная ситуация сложилась на фронте к концу войны, когда обнаружилось, что немногочисленные немецкие воинские части на 40–50 и более процентов состоят из уроженцев Советского Союза и различных экзотических стран. Так, после штурма рейхсканцелярии советские солдаты с удивлением разглядывали трупы ее погибших защитников с азиатским разрезом глаз.

После окончания войны часть легионеров, пользуясь поддержкой влиятельных друзей из ряда правительств мусульманских стран, укрылись на Ближнем Востоке и в Турции. Те же, кто остался в СССР, были репрессированы.

По кругам ада

Погнали нас в Минск пешим строем. По пути много было расстрелов. Первые жертвы остались на окраине города Борисов, у склада с удобрениями. Больше недели кормили нас без соли. Когда проходили мимо этого склада, изможденные люди приняли удобрения за соль, и передняя колонна бросилась вперед, устроила свалку. Конвой открыл по толпе огонь из автоматов и пулеметов.

…На территории Литвы построен новый лагерь на месте военного городка. Вся площадь покрыта зеленью. Кругом исполинские липы. Шикарные казармы. Но ничто нас не радовало, кроме травы, которая обильно росла на территории лагеря. Голодные набросились на подножный корм. Ели траву сырую, ели с водой и солью. Не наедались! А вкуснее, чем подорожник, не было ничего. Ели и делали запасы. В результате 1500–2000 человек за три дня съели всю траву на огромной площади. А пленные все прибывали и прибывали. Внутри лагеря обглодали даже деревья. Перебили окна, чтобы куском стекла соскабливать волокна деревьев для еды. Роскошные липы теперь стояли совершенно голые.

Погода стояла сырая и холодная. Обитатели лагеря были сконцентрированы в казармах и конюшнях. Кормили плохо. Все рассказы о прошлой жизни, о работе и родных заканчивались воспоминаниями о каком-нибудь памятном обеде. У этой массы, состоящей из взрослых и умно рассуждающих людей, все мысли крутились только вокруг еды. Если бы сказали, что накормим, а потом расстреляем, пожалуй, никто не отказался бы от такой «милости». О жизни не думали. С мечтой о еде засыпали и просыпались.

Тюрьмы всюду одинаковы. К этому выводу пришел позднее. Имею в виду не только внешнее и внутреннее устройство, но и режим, и прочее – сырость, темнота, карцеры, комнаты для следствия с оборудованием для пыток. Такими оказались тюрьмы в Штетине, Гданьске, Бресте, Минске, а после войны – в Чебоксарах. Сколько в них изощренности для большего страдания человека! Как тщательно для этого подбирается персонал!

Люди, не прошедшие по кругам ада, порой рассуждают: вот там хорошо, а тут плохо, а приговоренному перед казнью дают покушать досыта и даже выпить. Это люди – фантазеры, хвастуны, набивают себе цену, будто они многое в жизни видели.

В тюрьмах всюду тяжело и голодно. Но в тюрьмах, где на тебя смотрят, как на врага, и обращаются, как с опасным зверем, еще тяжелее. Обработка нашей камеры началась в конце января 1942 года. До меня прошли семь литовцев, из них с первого допроса в камеру вернулись трое – избитые до неузнаваемости.

Подошла и моя очередь. Допрос начался мирно и тихо: кто, откуда, как попал в плен? Впервые я назвал свою фамилию, откуда родом и кто по национальности. На предъявленные обвинения, что я оставлен для шпионской работы, что я – коммунист, отвечал категорическим отказом. После чего свалился со стула от удара. Били, чем попало. По рассказам товарищей, я трое суток пролежал без движения.

Скоро нас погрузили в эшелон. На дорогу дали по 100 г ливерной колбасы и буханку хлеба. Все это каждый съел немедленно, и в течение трех суток ехали голодными. Выгрузили нас днем на одной из маленьких железнодорожных станций в Саксонии. В штатлагере № 314 пропустили через санобработку, дали немецкие гимнастерки старых времен и обули в деревянные колодки. На шею повесили жестяную табличку с номером. Мой номер – 154155 (вероятно, по числу узников).

Здесь в отдельных зонах жили англичане, американцы, французы и греки. Все они, по сравнению с нами, выглядели, как сытые жеребцы. На работу их не гоняли, кормили хорошо. Одежда и обувь на них была новая армейская, по форме своих стран. Им было разрешено получать через Красный Крест письма, посылки. Они играли в спортивные игры и читали газеты. Немцы с ними обращались, как с равными. В то же время советские пленные умирали от голода, от побоев и адских условий, специально для них созданных.

Узнику причины перемен неведомы

В штатлагере № 314 нас заточили в блок национальных меньшинств. Грузины и армяне тут занимали отдельные зоны, волжские национальности и среднеазиатские разместились в другом конце. После санобработки нам выдали шинели, ботинки с носками и брюки. Питание здесь было другое.

Истинную причину такой перемены мы не знали. По-своему объясняли, что война затянулась, немцы, боясь за свою шкуру, пытаются сгладить свои преступления и т. д. Для убедительности напоминали, что была ультимативная нота Молотова к Германии об ответственности за нарушения международных правил содержания военнопленных. Словом, каждый что-то выдумывал, доказывал, рассуждал в ожидании хорошего.

Сильные и сытые держались обособленно, повелевали над слабыми, выбирали лучшие места и старались выделиться перед лагерным начальством.

В период 10-летнего пребывания в лагере после войны мне не раз приходилось встречаться с такими «мироедами». Они и тут пристраивались, стали такими же, какими были в фашистских лагерях, – блатными, грабителями и убийцами честных тружеников. Они никогда не осознавали свою вину за погубленные души, во многих случаях по их вине, в фашистском плену. Они брюзжали на Советскую власть, на Сталина, на партию. Они ненавидели народ и жили только ради своего живота.

…Привезли в Польшу, в г. Седлицы. Я попал в «слабосильную команду» татарского лагеря. Разбили нас по ротам, взводам и отделениям. Два батальона были сформированы до нас, и уже шли строевые занятия. Оружия не было. Кормили по норме немецкого солдата.

Скоро цель привоза и формирования несколько стала ясной. Особенно меня поразило введение часа намаза (молитвы) и покорное его исполнение узниками. Откуда-то нашлись муллы, причем они были отнюдь не стариками.

В «слабосильный роте», кроме меня и двух мордвинов, все были татары. О том, что я чуваш, не знал никто, ибо я по-татарски говорил прекрасно.

Мулла зовет на богослужение

Когда построили на молитву, я пристроился в хвост. Поступила команда (конечно, по-татарски): «На молитву садись». Внутренний протест держал меня, как истукана. Голос муллы привел в чувство, и я вышел из строя и встал во фланг. Стоял минут 20–30, пока мулла прочел молитву, а затем разглагольствовал о наступлении «счастливого времени».

После молитвы меня поволокли к офицеру: «Почему ты не молился?» Через переводчика ответил, что я христианин и по национальности чуваш.

Этот случай несколько изменил мое положение. Если раньше смотрели как на «доходягу» (страшно худой был, вместо 72 кг весил всего 42). Освободили от нарядов, строевых занятий. Благодаря этому случаю близко познакомился с татарином Янгурази, с которым мы воевали в одной дивизии. Этот поступок немаловажную роль сыграл в моей дальнейшей жизни в Германии и способствовал встрече с Мусой Джалилем.

Скоро командиров батальонов начали группами с одним сопровождающим водить в город. Посещали они «Солдатенхаймы», «Вуфы» (бардаки), откуда приносили шнапс и бимбры (самогонки). Начали поступать пусть запоздалые, но правдивые вести: Ленинград стоит, попытки немцев добраться до Волги провалились. Но проститутки распространяли и ложную информацию.

В один из нелегких дней в лагерь Седлицы приехали три «джентльмена» в гражданской одежде. Они стали вызывать пленных в штаб лагеря. Со мной беседовал пожилой татарин. Кстати, он своим родным языком владел плохо.

Через несколько дней нас посадили в пассажирский вагон и отправили в специальный лагерь Восточного министерства. Скорее всего, это был фильтрационный (проверочный) пункт: здесь сконцентрировали в основном интеллигенцию всех народностей СССР. Спустя 2–3 месяца я узнал: генерал Власов собирает миллионную армию для похода против Сталина. Немного позднее пришлось мне встретиться и с самим Власовым.

Галстук давит шею, как хомут

В лагере был клуб и библиотека с изданиями на русском языке. Здесь много было книг писателей-эмигрантов. В клубе показывали кино, читали лекции по национал-социалистической программе. Прямо в барак приносили «Майн кампф».

В эти дни прошел слух, что рядом, в карантинном лагере, находится председатель Союза татарских писателей Муса Джалиль. Среди нас оказались люди, которые знали его. Это Алиш (детский писатель, до войны – зав. отделом пионеров Татарского обкома ВЛКСМ), сотрудник редакции газеты «Красная Татария» Сатаров.

Спустя две недели всех вызвали в штаб лагеря, заставили заполнить и подписать бланк такого содержания: «Освобождается военнопленный такой-то, при этом обязуется перед германскими властями работать там, куда пошлют». Под страхом смертной казни взяли обязательство не общаться с немецкими женщинами.

После этого повезли нас в Берлин. Здесь завели на склад одного из магазинов, одели в гражданскую одежду. Выйдя из магазина, я сказал своему другу, что бумажный воротник с натянутым на шею немецким галстуком давит шею, как хомут.

Из воспоминаний военнопленного Рушада Хисамутдинова

…Татары неохотно шли в немецкий легион. Тогда фашисты решили найти человека, который всех пленных мог бы увлечь за собой. Вербовщики были настойчивы. Известно, что вокруг Мусы Джалиля немало в то время хлопотали высокопоставленные лица – и Розенберг, и Унгляубе, и пресловутый «президент» воображаемого государства «Идель-Урал» Шафи Алмаз. Но Муса вначале и слышать не хотел о службе у немцев. Лишь после, осознав, что затея гитлеровцев открывает ему возможность заниматься антифашистской пропагандой в легионах, он дал согласие. Путь, на который стал Муса, был труден и опасен.

…После прибытия нового пополнения была организована музыкальная капелла (культвзвод). В «артисты» были выбраны тринадцать человек. Ни один из них не был профессиональным артистом. Гайнан – учитель, Абдулла – старший политрук и т. д. Впрочем, наши едльнинские «музыканты» – Гариф Маликов, Иван Скобелев, Садыков и другие также не имели специального образования.

Из книги «Воспоминания о Мусе Джалиле», Казань, 1966.

Генерал лейтенант X . Хельмих на очередной инспекции батальона Волжско-татарского легиона. Предположительно — 1943 г.

С какими татарами солидарны чуваши?

Три недели мы жили в гостинице третьего разряда «Анхалтер Байхов». Питались в столовой по карточкам. Языка не знали, поэтому приходилось сидеть в номере. Иногда ходили гулять в город.

За это время близко познакомился с Алишевым, Шабаевым, Булатовым, Сабировым. Особенно хорошие отношения сложились с Алишевым. Я его ценил за откровенность и простоту. От него узнал, что скоро должен прибыть сюда поэт Муса Джалиль – любимец татарского народа.

Группу часто водили на экскурсии, в театры. К нам был прикреплен парень из Донбасса, студент института иностранных языков по фамилии (сомнительной) Султан. Он же выдавал карточки на питание, марки и пфенниги. Иногда некоторых «доходяг», в т. ч. и меня, на экскурсии не брали, так как из-за нашей худобы у немцев могло сложиться неудовлетворительное представление о татарах. В такие дни мы время убивали, изучая немецкий по солдатскому справочнику.

В один из вечеров забрели в «бирнетубе», который помещался в подвале, где собирались бельгийцы и французы. Впервые увидел обстановку, описанную Горьким и другими писателями: пивная, утопающая в дыму и грязи, с накрашенными и растрепанными девками на коленях у мужчин. За стойкой стоял пузатый красномордый хозяин, который аккуратно брал марки и пфенниги, а также контрабандные товары, золотые кольца и прочие сувениры и наливал шнапс или эрзацпиво.

Наше появление не осталось незамеченным. Три француза окружили нас. Мы их не понимали, они нас – тоже, фраза «руссишен гефанген» (русские пленные) объяснила все. Французы нас посадили за стол, предложили пиво, но мы отказались из-за отсутствия денег. Хлопали нас по плечу, называли камрадами, угощали сигаретами. Но скоро подошел полисмен и отвел нас в гостиницу, приказал хозяйке никуда нас одних не выпускать.

Шли дни, полные томления и тревоги. Однажды группе было приказано быть на месте. В 18 часов переводчик Султан повел нас в ресторан «Эксельдцер».

Таких шикарно оформленных залов раньше я не видел: сотни столов, кабинок, блеск люстр, сервировка буфетов, порхание официантов.… Одурманивал запах сигарет высокого сорта. Здесь нет войны, здесь о голоде, боли и лишениях не ведают.

Нас провели через огромный зал, вероятно, с целью показать, как богато живут и уверенно ведут себя фашистские выродки.

В небольшом зале встретили нас несколько мужчин и женщин. Они оказались татарами, которые остались в Германии еще со времен Первой Мировой войны (женщины – их жены и дочери). Наш приход оживил компанию. Среди пленных они искали своих земляков и близких. Скоро появился старик-татарин, который в Седлицах подбирал нужных ему людей. С ним пришел среднего роста мешковато одетый человек изможденного вида. Он скромно поприветствовал Алишева (обнял) и прошел вперед за стариком. Это был Муса Джалиль (Гумеров, как он представился).

Предложили занять места. Немец и старик объявили об открытии вечера знакомств татар в Берлине с «новоприбывшими господами» (эфенди). Старик-татарин, которого назвали Шафи Алмаз, сообщил, что нас собрали для борьбы с большевизмом, чтобы образовать с помощью фашистов самостоятельные национальные государства. А мы, «цвет нации», должны были возглавить это дело. Было объявлено, что в Берлине при Восточном министерстве создается руководящий центр под названием «Татарское посредничество». Будет издаваться газета на татарском языке «Идель-Урал».

Затем состоялся ужин за счет неиспользованных карточек. Дамы захотели услышать татарские песни. Выступили Назипов и молодой парнишка, фамилию которого не помню. Затем стали просить Мусу Джалиля что-либо прочесть. Тот охотно согласился, прочел юмористические стихи. Один из них, помнится, назывался «Парашют».

Мое знакомство с Джалилем состоялось на этом же вечере. Ко мне он подошел сам. Говорили сначала по-русски, а потом перешли на татарский. Спросил, давно ли я в плену, где воевал, как попал в плен. Не знаю, какое впечатление я произвел на Джалиля, но после этого отношение «сытых» ко мне несколько изменилось.

Последующие дни обживали помещение, выделенное для «Татарского посредничества». Затем были распределены обязанности. Все это происходило без участия Джалиля.

«Татарское посредничество» располагалось по улице Ноенбургер на третьем этаже кирпичного дома. Второй этаж был занят «Туркестанским посредничеством» (узбеки, казахи, киргизы и др.).

Через день состоялось заседание работников посредничества. Присутствовало много немцев, был даже генерал СС (потом узнали, это были представитель Восточного министерства, профессор фон Медсэрих и два секретаря: фрау фон Будберг и фрейлин Деблинг). Были три татарина в военной форме, прибывшие из легиона. На этом заседании объявили: «Татарское посредничество» будет центром борьбы за освобождение татарского народа от большевизма и установление такой независимости, какая была до покорения их русскими.

Выступили Гунафин, Султан, Гилядиев и еще кто-то, призывали бороться за «правое дело», упор делали на фюрера, а в конце кричали: «Хайль Гитлер!»

Когда эти тирады закончились, спросили: «Что скажет наш друг чуваш?» Я ответил: «Было бы тут моих сородичей столько, сколько татар, много можно было бы говорить, но пока могу сказать только одно: я солидарен с татарами». Немцам мои слова перевела фрау фон Будберг. Шафи Алмаз спросил: почему я выступил на русском, когда прекрасно говорю на татарском? «Я не выступил, а ответил на ваш вопрос. Чтобы выступить, надо готовиться», – ответил я.

Во время перерыва ко мне подошел М. Джалиль. Спросил: с какими же татарами солидарны чуваши? Поблизости никого не было, и я смело ответил: мы были и будем солидарны со всеми соседями, независимо от национальности. Он пожал мне руку и обратился к подошедшему Янгурази: «Вы, видать, большие друзья, второй раз вижу вас вместе». Друг ответил: «Да, мы из одной дивизии».

После этого они беседовали по-татарски: где попал в плен, кто еще находится у немцев и т. д. Но тут Джалиля вызвали к «шефу».

Скоро объявили, что от немцев руководить организацией будет Унгляубе, от татар Шафи Алмаз (переводчики Султан и Джалиль). Были созданы отделы организационный и пропаганды, а также редакция (Ишмаев, Гилядиев, Алишев, Сатаров, Сабиров и др.). Мы с Янгурази остались не у дел.

Всем выдали продовольственные карточки, месячное жалование. Предстояло начать жить на частной квартире, мы должны были ежедневно являться на службу.

Скоро нам выдали иностранные паспорта. Прошли комиссию по определению расовой принадлежности (обмеряли голову, разрез глаз и еще бог знает что). И что вы думаете? Я, чуваш, и еще 15 татар получили оценку, сходную с арийской расой. Все сошлось по размерам. Потом мы смеялись, что нас причислили к лику святых.

(Окончание следует)

Автор: Валерий Алкусин, gorod.tomsk.ru

Читайте также: