Глазами «битого фраера»: Так почему же «сучья война» не вспыхнула раньше?

Шаламов в своем очерке находит точное объяснение этому и разворачивает его, создавая цельную картину: «Государство пыталось организовать борьбу с возрастающей преступностью. Явились Указы 1947 года «Об охране социалистической собственности» и «Об охране личного имущества граждан». По этим Указам незначительная кража, за которую вор расплачивался несколькими месяцами заключения, теперь каралась 20 годами.

Продолжение. Начало — часть1

Воров, бывших участников Отечественной войны, стали десятками тысяч грузить на пароходы и поезда и под строжайшим конвоем отправлять в многочисленные трудовые лагеря, деятельность которых ни на минуту не замирала во время войны. Лагерей к тому времени было очень много. Севлаг, Севвостлаг, Севзаплаг, в каждой области, на каждой большой или маленькой стройке были лагерные отделения. Наряду с карликовыми управлениями, едва превышавшими тысячу человек, были и лагеря-гиганты с населением в годы их расцвета по нескольку сот тысяч человек: Бамлаг, Тайшетлаг, Дмитлаг, Темники, Караганда…

Лагеря стали быстро наполняться уголовщиной. С особым вниманием комплектовались два больших отдаленных лагеря – Колыма и Воркута. Суровая природа Крайнего Севера, вечная мерзлота, восьми-, девятимесячная зима в сочетании с целеустремленным режимом создавали удобные условия для ликвидации уголовщины».

К сожалению, Варлам Тихонович упускает из виду еще один указ, который появился чуть раньше. А без него картина будет неполной и неточной.

После войны криминальная обстановка в Советской стране резко обострилась. Кражи, грабежи, разбои, убийства стали делом совершенно обыденным. В преступную деятельность втягивалось все больше новичков, особенно молодежи из числа сирот и беспризорников. Разгул преступности грозил еще более обостриться в связи с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 года «Об отмене смертной казни». Трудно сказать, чем руководствовался Великий Вождь и его окружение, решившись на такой, мягко говоря, нетрадиционный для Советского государства шаг. Вряд ли соображениями гуманности – хотя строки этого документа наполнены жизнеутверждающей патетикой:

«Историческая победа советского народа над врагом показала не только возросшую мощь Советского государства, но и прежде всего исключительную преданность Советской Родине и Советскому правительству всего населения Советского Союза.

Вместе с тем международная обстановка за истекший период после капитуляции Германии и Японии показывает, что дело мира можно считать обеспеченным на длительное время, несмотря на попытки агрессивных элементов спровоцировать войну.

Учитывая эти обстоятельства и идя навстречу пожеланиям профессиональных союзов рабочих и служащих и других авторитетных организаций, выражающих мнение широких общественных кругов, – Президиум Верховного Совета СССР считает, что применение смертной казни больше не вызывается необходимостью в условиях мирного времени.

Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

1. Отменить в мирное время смертную казнь, установленную за преступления действующими в СССР законами.

2. За преступления, наказуемые по действующим законам смертной казнью, применять в мирное время заключение в исправительно-трудовые лагеря сроком на 25 лет».

Еще меньше следует приписывать отмену смертной казни опьянению победой в Великой Отечественной войне, какому-то радостному возбуждению (хотя сам текст Указа подразумевает именно такую трактовку). Во-первых, со дня окончания войны прошло два года. Поздновато хватились… Во-вторых, о трезвой оценке обстановки в стране говорит тот факт, что между указом об отмене смертной казни и указами об усилении уголовной ответственности за хищение государственного, общественного и личного имущества прошло… чуть более недели! Скорее всего, расчет Сталина был тоньше.

Государству для восстановления экономики требовалось огромное количество рабской силы – как на воле, так и в лагерях. Поэтому было признано нецелесообразным уничтожать преступников сразу: пусть лучше «загибаются» от непосильного, но полезного для страны труда. Поэтому почти одновременно резко увеличивались сроки отбывания наказания в ГУЛАГе. К тому же, как утверждает доктор юридических наук А. Михлин, и в это время действовала секретная директива о возможности применения смертной казни судами МГБ по делам о так называемых контрреволюционных преступлениях. Попутно заметим: смертную казнь через три года, 12 января 1950-го, снова вводят Указом ПВС СССР «ввиду поступивших заявлений от национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры», – а указы «четыре шестых» продолжают действовать…

Фактически июньские акты стали «противовесом» майскому, отменявшему смертную казнь. Собственно, кражи и грабежи, совершенные «блатными», и прежде не карались расстрелами. Даже по знаменитому «указу семь восьмых» (Постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»), каравший за хищения вплоть до расстрела, на деле «вышка» фактически не применялась, да и нацелен он был преимущественно против «хозяйственников» и «бытовиков»».

Однако в этот раз, серьезно увеличивая сроки наказания и для «уркаганов», государство явно поставило цель нанести мощный удар по профессиональным преступникам, загнав их в места лишения свободы на долгие годы и очистив от них общество. Устрашающий, сдерживающий эффект смертной казни заменялся устрашающим эффектом огромных сроков (вплоть до 25 лет!). Заодно осуществлялась «социальная профилактика»: пусть все знают, что красть опасно, даже от тяжелой жизни – иначе сгниешь в лагерях.

Блатной фольклор сохранил недобрую память о страшных указах в песнях и поговорках. До сих пор известна старая арестантская песня:

Идут на Север срока огромные,

Кого ни спросишь – у всех Указ.

Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,

Взгляни, быть может, в последний раз.

Не случайно неведомый автор подчеркивает – «срока огромные». Чтобы читатель мог представить, какой шок испытали «уркаганы», сравним для наглядности их с прежними.

Действовавшая до 1947 года в Уголовном кодексе РСФСР статья 162 – «Тайное похищение чужого имущества (кража)» – предусматривала следующие санкции:

а) без применения технических средств, в первый раз и без сговора с другими лицами, – лишение свободы или исправительно-трудовые работы на срок до трех месяцев (выделено мною. – А.С.); совершенное при тех же условиях, но вследствие нужды и безработицы, в целях удовлетворения минимальных потребностей своих или своей семьи, – исправительно-трудовые работы на срок до трех месяцев;

б) совершенное повторно или в отношении имущества, заведомо являющегося необходимым для существования потерпевшего, – лишение свободы на срок до шести месяцев;

в) совершенное с применением технических средств или неоднократно, или по предварительному сговору с другими лицами, – лишение свободы на срок до одного года;

г) совершенное частным лицом из государственных и общественных складов, вагонов, судов и пр., путем применения технических средств или по сговору с другими лицами; – лишение свободы на срок до двух лет или исправительно-трудовые работы на срок до одного года.

Мелкая кража, независимо от ее размеров, совершенная на предприятии или в учреждении, каралась тюремным заключением сроком на один год.

Грабеж (статья 165 УК РСФСР) предусматривал срок лишения свободы от одного года до пяти лет.

Строже всего карали за разбой. Разбойник мог схлопотать от «пятерки» до «червонца» (десять лет лишения свободы), а за вооруженный разбой даже предусматривалась смертная казнь.

Не стоит, конечно, преувеличивать «гуманность» сталинского режима по отношению к «социально близким». В том же Уголовном кодексе имелась замечательная 35 статья, которая предусматривала «удаление из пределов СССР или из пределов отдельной местности, с обязательным поселением в других местностях» на срок от трех до десяти лет. Причем эта мера могла применяться судами в качестве «основной меры социальной защиты» даже не за конкретное преступление, а просто потому, что суд признал человека «общественно опасным».

35 статья практически никогда не применялась сама по себе, но только вкупе со статьей 7 (или, как говорили в уголовном мире, «через седьмую»), где прямо говорилось, что «в отношении лиц, совершивших общественно опасные действия или представляющих опасность по своей связи с преступной средой или по своей прошлой деятельности, применяются меры социальной защиты судебно-исправительного, медицинского либо медико-педагогического характера».

То есть любому ранее судимому или даже не судимому, а только подозревавшемуся в преступлении (в «связях с преступной средой»), можно было на совершенно законном основании назначить срок наказания от трех до десяти лет. Мера эта применялась с особым удовольствием как к профессиональным преступникам, так и к «политическим». Таких людей называли «тридцатипятниками».

И все же «блатным» даже по 35-й отвешивали куда меньше, чем «контрикам».

Теперь же, по новым указам, срок за самую заурядную кражу личного имущества начинался с пяти лет! А обычным сроком «крадуна» становилась «десятка», поскольку большинство уголовников совершали свои преступления повторно.

Но и это считалось великой милостью, поскольку речь шла о личной собственности граждан. Если же преступник покушался на магазин или сельпо или даже стащил барабан из пионерлагеря, ему «светил» «четвертак» – двадцать пять лет лишения свободы!

Согласитесь, есть разница между двумя-тремя годами в лагерях – и двадцатью пятью годами «за колючкой»!

На уголовное сообщество июньские указы произвели жуткое, шоковое воздействие. Уже упоминавшийся Михаил Демин вспоминает, как впервые узнал о них из «тюремного телеграфа» (перестукивания через стену):

«Вышел какой-то новый Указ, может, слыхал? Срока, говорят, будут кошмарные… Не дай-то Бог!»

Указ? Я пожал в сомнении плечами. Нет, о нем пока разговора не было. Скорей всего, это очередная «параша», обычная паническая новость, которыми изобилует здешняя жизнь… Я усомнился в тюремных слухах – и напрасно! Новость эта, как вскоре выяснилось, оказалась верной… Появился правительственный указ, страшный «Указ от 4.6. 1947 года», знаменующий собой начало нового, жесточайшего послевоенного террора. Губительные его последствия мне пришлось испытать на себе так же, как и многим тысячам российских заключенных…» («Блатной»)/

Говоря о губительных последствиях, Демин имел в виду в первую очередь то, что указы «четыре шестых» оказались мощным фактором, который спровоцировал кровавый раскол в воровском послевоенном мире.

Нема дурных, как говорят в Ростове…

Мы уже упоминали о том, что и Шаламов, и некоторые последовавшие за ним авторы переоценивали влияние «военщины» в «сучьем» движении. На самом деле количество «вояк» среди уркаганов, конечно, не насчитывало десятков тысяч. Их было значительно меньше. Можно даже сказать, их было меньшинство. Хотя и агрессивное меньшинство, ударное «сучье» ядро.

Так же, как Сталинград породил мощную войну «блатных добровольцев», два указа «четыре шестых» породили куда более мощную «сучью масть» и спровоцировали кровавую резню в воровском мире.

И тут следует обратить внимание на одно важное обстоятельство, которое, к сожалению, не попало в поле зрения Шаламова. Во второй половине 40-х годов существенно изменился состав заключенных в местах лишения свободы. «Мужиков» и «фраеров» в лагерях стало меньше. Повлияла амнистия 7 июля 1945 года, в результате которой на волю вышло 301 450 зэков. Сказалось и изменение обстановки в обществе. «Мужики» нужны были в колхозах, чтобы кормить страну, на стройках, чтобы ее восстанавливать.

Война выкосила специалистов во всех отраслях народного хозяйства. Приходилось с этим считаться и временно ограничить террор в отношении этих людей. Конечно, не в полной мере (производство было и в лагерях, там тоже специалисты нужны); но все же соотношение «блатных» и тех, за чей счет они привыкли жить, за «колючкой» изменилось – и не в пользу «честных урок». Так что работяг на всех «блатарей» явно могло не хватить.

С одной стороны, здесь следует искать скрытые пружины конфликта между «военщиной» и «честными ворами». Принимать лишние рты в «блатную» компанию значило отдавать свое и потуже затягивать пояс. Не проще ли увеличить за счет прибывших не количество «честняков», а ряды «пахарей»?

Вот тут-то и вспомнили «праведные каторжане» о «святых традициях»… Поначалу лагерные «законники» не желали воевать с отступниками, тем более их уничтожать. Они просто хотели указать им место в «стойле». Если ты однажды смог переступить через «воровской закон», ты сможешь сделать это и в другой раз. Поэтому таким арестантам нет доверия среди «воров». Придется «штрафникам» переходить в разряд обычных лагерных работяг. Их судьба «за колючкой» – вкалывать, «пахать» на государство, которое они защищали с оружием в руках. А бывшие дружки-приятели, оставаясь «в законе», будут жить за их счет, как они когда-то жили за счет рядовых арестантов.

Разумеется, согласиться с такой ролью «штрафники» не могли. Слишком уж сильна была в них привычка властвовать. Об этом тоже есть эпизод в книге Демина. Главный герой после развенчания бывшего вора по кличке Гусь беседует с ним один на один:

«– Ты ведь уже не блатной, – сказал я, – ты никто! Живи себе тихо, в сторонке. Тебе же лучше будет!

–Тихо? В сторонке? – произнес он угрюмо. – Ну, нет… Нема дурных, как у нас в Ростове гутарят… Вы, значит, аристократы, а я должен пахать, в землю рогами упираться? Жидкие щи с работягами хлебать? Нет, нема дурных! Я сам хочу – как вы… У вас какая жизнь? Удобная…»

Но основная часть «сук» все же пополнялась не за счет «вояк». На самом деле подавляющее большинство «сучьей масти», вопреки красивому мифу о «штрафниках», состояло как раз из бывших «праведных воров». К отступничеству их подтолкнули те самые Указы 1947 года, о которых мы так долго рассказывали. Ведь «братва» привыкла к тому, что большие сроки отмеривали только «политическим», разного рода «троцкистам-уклонистам». Теперь же нужно было приспосабливаться к новой реальности, когда «четвертаки» щедро раздавались и «блатным»! Двадцать пять лет в «зоне» мало не покажется. Да чего уж двадцать пять: после привычного года-двух и «червонец» воспринимается как вечность…

Начнем с того, что еще задолго до «сучьей войны» в «понятиях» уголовного мира стали появляться некоторые изменения. Перед войной и в военные годы для «блатного» уже считалось не «западло» работать. Но только не в тепле, «придурком» при начальстве, а на общих работах вместе с основной массой арестантов – на лесоповале, рытье траншей и пр. Конечно, при этом сам «вор», «блатной» чаще всего не марал белых рученек, ему просто приписывали норму выработки. Но уж, во всяком случае, видимость он создавал, и для начальства показатель вывода на работу обеспечивался. Впрочем, в страшных колымских лагерях нередко приходилось махать кайлом и «блатарям».

Эта особенность «воровского закона» отмечается в мемуарах многих лагерников. К сожалению, Варлам Тихонович либо не знал этого, либо счел нужным об этом умолчать. Он пишет в «Сучьей войне»:

«Небольшой срок заключения, частые амнистии давали ворам возможность без особенных забот провести время заключения, не работая. Работали, и то время от времени, только специалисты – слесари, механики. Ни один вор не работал на «черной» работе. Лучше он просидит в карцере, в лагерном изоляторе…»

Как раз наоборот: исключительно «черная» работа считалась допустимой для вора в крайних условиях. Особенно в годы военные, когда за отказ от такого труда попросту расстреливали на месте.

Но речь идет именно о критических моментах. В остальном действительно «законники» руководствовались принципом, закрепленным в старой блатной песне: «По субботам не работам – а суббота каждый день!».

Зато другой железный воровской постулат Шаламов передает точно:

«По воровскому закону, вор не должен в заключении занимать какие-либо административные лагерные должности, выполнение которых вверяется заключенным. Ни нарядчиком, ни старостой, ни десятником вор не имеет права быть. Этим он как бы вступает в ряды тех, с кем вор всю жизнь находится во вражде. Вор, занявший такую административную должность, перестает быть вором и объявляется «сукой», «ссучившимся», объявляется вне закона, и любой блатной сочтет честью для себя зарезать при удобном случае такого ренегата».

Другое дело, что в среде «честных воров» эти табу нередко нарушались. Еще в 30-е годы, особенно на Беломорканале, нередко «цветные» не работали, но числились в бригадирах, нещадно эксплуатируя «контриков», заставляя нарядчиков «заряжать туфту» и проч. А уж во время войны «блатных» особо часто стали привлекать к «бригадирству», чтобы они помогали выжимать из «работяг» последние соки: «Все вольнонаемные начальники от прорабов до лейтенантов входили в сговор с блатняками-бригадирами, приписывали им выработку, переплачивали огромные деньги, начисляя зачеты, разрешали паханам пить водку, отнимать заработок у зэков, не стеснялись брать в лапу эти отобранные деньги». (Л. Разгон. «Непридуманное»).

Конечно, это приветствовалось далеко не всеми ворами, однако тогда до открытых распрей дело не доходило, все ограничивалось тихим брожением.

А после «драконовских» указов брожение усилилось. На это справедливо указывает Шаламов:

«Указ 1947 года с его двадцатилетним сроком за незначительные преступления по-новому поставил перед ворами проблему «занятости». Если вор мог надеяться, не работая, пробиться правдами и неправдами несколько месяцев или год-два, как раньше, то теперь надо было фактически всю жизнь проводить в заключении или полжизни, по крайней мере. А жизнь вора – короткая. «Паханов» – стариков среди «урок» мало. Воры долго не живут. Смертность среди воров значительно выше средней смертности в стране».

В воровской среде некоторые «теоретики» посчитали: раз «законному вору» допускалось выходить на общие работы, надо идти дальше. «Воровская масть» должна занимать все «хлебные» арестантские должности и внутри «зоны» – стать нарядчиками, хлеборезами, заведующими банями и т.д. То есть теми, кого арестантское сообщество иронически именовало «придурками», умеющими устроиться в жизни за счет общей массы зэков, «пашущей» на тяжелых работах. Немало «блатных», не воевавших в штрафных подразделениях, склонялось к мысли, что одно дело – «держать стойку», когда тебе «впаяли» пару лет, и совсем другое – когда «разматываешь пятнашку» или «тянешь четвертак».

– Мы же не «политики», не «фашисты»! – возмущались они. – Главное – любыми способами захватить власть в «зонах», и тогда там действительно будет «воровской закон»! Ради этого все средства хороши! Кто выиграет от того, что мы все передохнем или превратимся в «доходяг»? Те же «менты»! Какой понт рогами упираться и корчить из себя «несгибаемых», если это на руку только лагерным «начальничкам»?

Но они кривили душой. Ведь такой шаг подразумевал обязательное сотрудничество с «ментами», с «вертухаями» – с лагерным начальством. А ведь «закон» требовал без оговорок: никаких дел с «мусарней» – ни на «зоне», ни на воле! Конечно, воровские «понятия» и «традиции» были достаточно гибкими и под влиянием обстоятельств нередко менялись. Но на сей раз «законники» решили не отступать от принципов, выработанных «шпанским братством».

Не только (а возможно, не столько) потому, что эти люди были действительно преданы «воровской идее». Просто они ясно осознавали: уход под «хозяйское ярмо» («хозяином» в местах лишения свободы называют начальника тюрьмы, колонии, лагеря) означает рабство и потерю реальной власти. Ты становишься просто холуем, зависящим от ментов. Фактически подобный поворот означает крах традиционного «воровского братства». «Праведные воры» допустить этого не могли.

И все же в рядах «блатного» сообщества число колеблющихся росло.

«Сучня» с военной выправкой

В то же время в лагерях и тюрьмах росло и количество «военщины» – бывших «штрафников», ставших в глазах их бывших «коллег» «ссученными». Варлам Тихонович пишет:

«Воров, бывших участников Отечественной войны, стали десятками тысяч грузить на пароходы и поезда и под строжайшим конвоем отправлять в многочисленные трудовые лагеря, деятельность которых ни на минуту не замирала во время войны…

На пароходах и поездах в Магадан и в Усть-Цильму стали прибывать осужденные после войны воры. «Военщина» – такое они получили название впоследствии. Все они участвовали в войне и не были бы осуждены, если б не совершили новых преступлений… Огромное же, подавляющее большинство воров вернулось к своей профессии. Строго говоря, они и не отдалялись от нее – мародерство на фронте стоит довольно близко к основному занятию нашей социальной группы. Среди блатарей-«вояк» были и награжденные орденами».

Тезис о «десятках тысяч» (убрана начальная часть предложения) фронтовиков из числа уркаганов, которые попали в ГУЛАГ после войны, можно было бы посчитать преувеличением, если бы речь шла лишь о «штрафниках». Однако, учитывая то, что большую часть уголовников мобилизовали, когда они находились на свободе. Поэтому Шаламов прав: «вояк»-уголовников в лагерях оказалось немало. Так что роль «военщины» на этапе зарождения «сучьего» движения довольно значительна.

Уголовники, прошедшие страшными дорогами войны, видевшие море крови и легко умевшие ее проливать, не смирились с тем, что им определили место среди «овец» (то есть безропотных арестантов). А самое главное: у них уже не было предубеждения против людей в погонах. Они и сами носили погоны, воевали под руководством офицеров. Некоторые во время войны дослужились до офицерских чинов.

Есть и еще одно важное обстоятельство, которого Шаламов вовсе не касался. До сих пор мы говорили лишь о «блатных» вояках. Однако среди бывших фронтовиков, пополнивших после войны ряды сидельцев ГУЛАГа, были не только исключительно «блатные». Ничего подобного! Первые послевоенные годы в СССР отмечены не просто всплеском уголовной преступности.

Значительную роль в криминальной вакханалии играли именно бывшие «солдаты Победы», у многих из которых за плечами не было криминального прошлого. Почти половина всех вооруженных грабежей, убийств и пьяных выходок со стрельбой в то время приходилась на долю молодых фронтовиков и военнослужащих.

С одной стороны, они чувствовали себя обделенными благодарностью Родины. Особенно те, кто не имел семьи, образования, профессии, зато имел оружие и умел лишь убивать. С другой стороны, сказался кровавый опыт бесчинств на оккупированных территориях. Грабежи, разбои, насилие, кровопролитие – для многих это стало привычным и обыденным делом. Уркаганы в подобных случаях говорят: «Ему человека зарезать – как высморкаться»…

Вот строки из докладной записки начальнику милиции Одессы и первому секретарю Ленинского райкома партии города: «…прошу воздействовать на командиров частей, допускающих безобразие и уголовные преступления со стороны военнослужащих, так как это приняло уже массовый характер. Начальник 5 отдела милиции г. Одессы». Эта ситуация была характерна и для страны в целом. Не забудем, что в статусе победителей и спасителей на родину вернулись также десятки тысяч законченных уголовников в солдатских и офицерских погонах.

Многим россиянам известна (особенно после знаменитого сериала «Ликвидация») история о том, как боролся с уголовщиной в Одессе «маршал Победы» Георгий Жуков. Напомним этот миф в общих чертах. Летом 1946 года Жуков на заседании Главного Военного Совета был обвинен в незаконном присвоении трофеев, раздувании своих заслуг в деле разгрома Гитлера и «бонапартизме». Георгия Константиновича сместили с должности Главкома сухопутных войск и назначили командующим войсками Одесского округа. Разъяренный Жуков появился в Одессе, где в это время свирепствовал бандитизм. Маршал решил бороться с ним фронтовыми методами, и вскоре Одесса стала одним из самых спокойных городов страны.

Никаких документальных подтверждений этого не существует. Нет и воспоминаний самих одесситов – как военных и правоохранителей, так и обычных граждан. Правда, журналистка Наталья Рытова, писавшая об «одесском периоде» жизни маршала Жукова, убеждена: «Легенда о ликвидации возникла не на пустом месте. Когда в 1946 году в Одессу прибыл маршал Жуков, молва тут же разнесла вполне логичный слух: если в город прислали самого маршала Победы, значит, дела здесь из рук вон плохи…

Запуганные одесситы мечтали о герое, который взял бы на себя ответственность, переступил закон и разом, как в послереволюционные 20-е годы, перестрелял всех бандитов. Этим героем мог стать только маршал Жуков, который прибыл из Москвы по приказу Сталина» [ Наталья Рытова. Маршал Жуков. Легенда о ликвидации криминала в Одессе. – http://www.epochtimes.ru/content/view/33809/34/ ]. По ее словам, в послевоенной Одессе действительно проводилась операция «Маскарад», целью которой была ликвидация преступности. Но ничего конкретного о ней не известно.

То есть участие Жукова и его подчиненных в операциях совместно с милицией подтверждения не находит. Но мы цитировали донесение начальника одесского райотдела милиции о массовой преступности военнослужащих. А вот за борьбу с таким криминалом отвечал именно командующий округом! Это уже не легенда, а суровая действительность. А там, где действовали военная комендатура и приданные ей силы (надо думать, профессионалы в области борьбы с вооруженным противником), «по ходу дела» летели и головы попавшихся под руку уркаганов.

После 4 июня 1947 года дело приняло иной оборот. Речь уже пошла не о борьбе с «отдельными недостатками». Власти оказалось мало энтузиазма геройских маршалов. Указ «четыре шестых» так подстегнул борьбу с уголовщиной, что воровской мир взвыл. Больно ударил «драконовский закон» и по фронтовикам – как профессиональным «блатарям», так и по «воякам»-новичкам, только набиравшимся уголовного опыта.

Факты, мемуарные свидетельства говорят о том, что первоначально, скорее всего, гулаговское начальство действительно опиралось на фронтовиков-уголовников – но прежде всего на тех, кто не принадлежал к профессиональному криминальному сообществу, не носил воровской титул. Среди наиболее ярких фигур такого плана можно назвать хотя бы Сашку Олейникова – коменданта Ванинской пересылки, а также ряд других ярких представителей «сучьей масти», к которым некоторые исследователи причисляют и Василия Пивоварова – «главного суку Советского Союза».

Эти представители «военщины» на первых порах выступили как «дипломаты» в переговорах с администрацией о сотрудничестве. Во всяком случае, чекистам было легче и проще решиться на этот союз, который – как им казалось – сулил немалые выгоды. Ведь поддержки лагерного начальства искали хоть и уголовники, но все же люди, проливавшие кровь за Родину! К тому же эти «сознательные» заключенные хотели помочь администрации в наведении порядка, ненавидели бывших подельников, а самое главное – готовы были взять на себя всю грязную работу, связанную с применением насилия! В конце концов, что, кроме пользы, может дать резня в воровском мире? – рассуждали чекисты. Чем больше ворья погибнет с обеих сторон, тем лучше. Тем спокойнее станет и в лагерях, и на свободе.

В этих рассуждениях, конечно, была своя логика. Более того, «честные воры» также сыграли на руку чекистам, устроив обструкцию своим бывшим соратникам, воевавшим в Красной Армии. Блатари-фронтовики тут же бросились на поддержку «братьев по оружию»!

На первых порах чекисты вручили «сучне» карт-бланш, предоставили «зеленую улицу», которую «вояки» с энтузиазмом принялись мостить трупами «воров». Уголовники, прошедшие страшными дорогами войны, видевшие море крови и легко умевшие ее проливать, рьяно взялись за дело. Особенно «суки» из «блатарей».

Но дальнейшие события доказали ошибочность «розовых мечтаний» лагерных теоретиков.

Суки любят острый нож

Будем справедливы: на первых порах «суки» (как и «воры») не особо жаждали крови. Их главной целью было другое: заставить «воров» принять «сучий закон», отказаться от «воровской идеи» и тем самым подтвердить правильность выбора «блатарей», которые решили жить в «зонах» по-новому. Кровь и «гнуловка» при этом были всего лишь неприятной необходимостью в случае, когда «воры» не желали идти навстречу своему «счастью». Вот что об этом пишет известный писатель Ахто Леви, сам в свое время прошедший сталинские лагеря, в автобиографическом романе «Мор» («Роман о воровской жизни, резне и воровском законе»):

«Не физическая смерть воров важна для сук – им важно моральное их падение, духовное поражение; сукам необходимо «согнуть» воров, заставить отказаться от воровского закона; сукам выгоднее, если воры предадут свой закон так же, как сделали они сами, и станут тогда с ними, с суками, на одном уровне. И вот они идут, достопримечательные суки. На убийства тела и духа, ибо, если кто из воров не захочет согнуться – тому смерть. Сукам уже нечего терять, они уже не могут кичиться воровской честью. У воров же что-то еще осталось, и это необходимо у них отнять».

Гулаговское начальство искусственно обеспечило «****ской масти» численный перевес над «законниками». Прежде всего это стало возможным в тюрьмах с их камерной системой, где воры содержались относительно небольшими группами и были изолированы друг от друга. Как правило, чисто «воровских» «хат» было мало. Существовали, конечно, «абиссинии», «индии», «джунгли» (камеры для «блатных»), но чаще всего воры содержались вместе с обычными зэками. И рассчитывать на поддержку этой «перхоти» – «мужиков», «фраеров», «политиков» – «законникам» не приходилось. Вот уж кто меньше всего сочувствовал уголовным «авторитетам»! Тем более «суки» постоянно подчеркивали, что их главная цель – защитить общую массу заключенных от воровского «беспредела», навести в местах лишения свободы порядок, добиться справедливости…

Итак, именно с тюрем начались так называемые «гнуловки» – попытки насильно заставить «воров» отказаться от «воровской идеи» и «закона». Делалось это просто: в камеру заходила специальная команда «сук», вооруженных ножами, заточками, «пиковинами». Они выявляли среди зэков тех, кто относился к «воровскому братству» (благо, со многими «суки» вместе «чифирили», а то и «колупали лабазы»). После этого отделяли «воровскую масть» от общей массы арестантов и предлагали «блатным» здесь же, публично, отказаться от «воровского закона» и принять «сучью веру». Это обязан был сделать каждый в отдельности, при скоплении свидетелей, чтобы потом не было возможности найти для себя никаких оправданий, «отмазок»… А если «вор» упорствовал – начиналась «трюмиловка».

Как пишет Шаламов:

«Блатарей не убивали просто. Перед смертью их «трюмили», то есть топтали ногами, били, всячески уродовали… И только потом – убивали».

Почему «трюмили»? На блатном жаргоне тех лет слово «трюм» означало тюремный карцер. Тюремная камера считалась наиболее строгим видом изоляции, а уж карцер – тюрьма в тюрьме, – как говорили зэки, «строже строгого». Жаргонное название карцера в воровской сленг пришло из Англии в начале ХХ века. Занесли его «марвихеры» – воры высокого класса, часто «гастролировавшие» за границей. Один из них, Самуил Квасницкий, свидетельствовал:

«На допросе меня ударили резиной по голове… Я не выдержал и замахнулся на надзирателя. Какая разница – резина или кулак! Но об этом я подумал потом, в карцере под названием «трюм»… «Трюм» в Скотланд-Ярде сделан очень остроумно. Я думаю, его изобрел какой-нибудь адмирал. Когда меня втолкнули в карцер, на полу было немного воды и ни одной скамейки» («Беломорско-Балтийский канал имени Сталина»).

«Суки» решили показать, что даже самое страшное наказание – ничто по сравнению с тем, что ожидает тех воров, которые не захотят «перековаться». Их «перековывали» в буквальном смысле. «Трюмить» – это не просто убивать. Это – убивать долго, изощренно, мучительно, на глазах у других – чтобы устрашить тех, кто предстанет перед «суками» вслед за добиваемым вором.

Самым известным «сучьим летучим отрядом» считались «пивоваровцы». С благословения чекистов они во главе со своим предводителем Василием Пивоваровым («Пивоваром») гастролировали по всем тюрьмам страны. Пивовара называли «главным сукой Советского Союза». По одним сведениям, он был бывшим фронтовиком, не имел отношения к блатному миру и в свою команду подобрал тоже сидельцев из военной среды.

Как утверждает писатель Герман Митягин в своей книге «Денадцать апостолов», «вскоре после окончания войны по сталинским лагерям возили двенадцать бывших разведчиков, которые «справедливым террором» вытравляли по заданию высокого руководства воровскую идею: мол, воры – те же самые немцы, только без касок. В начале пятидесятых, когда надобность в «пивоваровцах» исчезла, их на Колыме бросают на растерзание озверевшим уголовникам».

Согласно другой версии, Пивовар считался авторитетным вором, но «подзасекся» и был заочно приговорен сходкой к смерти. Тогда он решил показать, кто хозяин положения… Его подручные Ваха и Салтан – ссыльные чеченцы – зарезали кого-то из местных жителей и попали в лагерь, где Ваху приметил Пивовар из-за огромной силы и ловкости. Пивовар и Ваха были неразлучны, чеченец исполнял роль телохранителя «главного суки» и приводил в исполнение его приговоры.

Старые каторжане рассказывают, что Пивовара в конце концов убили. Но кто, где, как – никто точно не знает, хотя версий на сей счет достаточно. По одним сведениям, «главного суку» в конце концов зарезали в коридоре пересыльной тюрьмы. По версии Германа Митягина, всех «пивоваровцев» забили ломами в одной из зон Берлага. А в 1998 году вышла книга «Записки рецидивиста», автор которой, Виктор Пономарев, рассказал, что Пивовара зарезал молодой вор Огонек, когда «главный сука» шел между нарами в камере перед «трюмиловкой». Это – явный вымысел. Ритуал «трюмиловки» и меры безопасности были отработаны «суками» до мелочей, и непосредственно в «хате» расправиться с Пивоваром было бы просто невозможно. Сам он, по рассказам очевидцев, никогда не ходил между нарами и держался ближе к двери под прикрытием телохранителей. Обстоятельства гибели Пивовара покрыты мраком. Да и была ли она вообще, эта «праведная месть» арестантского братства?

Высоцкий и Мончинский вывели Пивоварова в романе «Черная свеча» под именем Салавара, а Ваху – под именем Зохи. Там же прекрасно описана «трюмиловка» в исполнении «пивоваровцев»: «суки» клали на грудь непокаявшегося вора железный лист и прыгали на нем до тех пор, пока не проламывали жертве грудную клетку.

Мы уделяем столько места рассказу о Пивоваре потому, что его фигура отразилась в шаламовском исследовании «сучьих войн». Мы имеем в виду образ лидера колымского «сучьего» движения – Короля. Варлам Тихонович рассказывает следующее:

«…Новый воровской закон был объявлен – в 1948 году на пересылке в бухте Ванино. Поселок и порт Ванино были отстроены во время войны, когда взорвался порт бухты Находка.

Первые шаги этого нового закона связаны с полулегендарным именем блатаря по кличке Король, человека, о котором много лет спустя знавшие его и ненавидевшие воры «в законе» говорили с уважением: «Ну, как-никак, душок у него был…»

Дух, душок – это своеобразное воровское понятие. Это и смелость, и напористость, и крикливость, и своеобразная удаль, и стойкость наряду с некоторой истеричностью, театральностью…

Новый Моисей обладал этими качествами в полной мере.

По новому закону блатным разрешалось работать в лагере и тюрьме старостами, нарядчиками, десятниками, бригадирами, занимать еще целый ряд многочисленных лагерных должностей.

Король договорился с начальником пересылки о страшном: он обещал навести полный порядок на пересылке, обещав своими силами справиться с «законными» ворами. Если в крайнем случае прольется кровь – он просит не обращать большого внимания.

Король напомнил о своих военных заслугах (он был награжден орденом на войне) и дал понять, что начальство стоит перед минутой, когда правильное решение может привести к исчезновению уголовного мира, преступности в нашем обществе. Он, Король, берет на себя выполнение этой трудной задачи и просит ему не мешать.

Думается, что начальник ванинской пересылки немедленно поставил в известность самое высокое начальство и получил одобрение операции Короля…

Король обещает исправиться! Новый воровской закон! Чего же лучше? Это – то, о чем мечтал Макаренко, исполнение самых заветных желаний теоретиков. Наконец-то блатные «перековались»!..

Мир этот давно уже должен был исправляться – и наконец этот час наступил. Доказательство сему – говорило начальство – новый воровской закон Короля. Это – результат благотворного действия войны, пробудившей даже в уголовниках чувство патриотизма…

Король получил согласие на свой «опыт». В один из коротких северных дней все население пересылки Ванино было выстроено на линейке строем по два.

Начальник пересылки рекомендовал заключенным нового старосту. Этим старостой был Король. Командирами рот были назначены его ближайшие подручные.

Новая лагерная обслуга не стала терять даром времени. Король ходил вдоль рядов заключенных, пристально вглядываясь в каждого, и бросал:

– Выходи! Ты! Ты! И ты! – Палец Короля двигался, часто останавливаясь, и всегда безошибочно. Воровская жизнь приучила его к наблюдательности. Если Король сомневался – проверить было очень легко, и все – и блатари, и сам Король – отлично это знали.

– Раздевайся! Снимай рубаху!

Татуировка – наколка, опознавательный знак ордена – сыграла свою губительную роль. Татуировка – ошибка молодости уркаганов. Вечные рисунки облегчают работу уголовному розыску. Но их смертное значение открылось только сейчас.

Началась расправа. Ногами, дубинками, кастетами, камнями банда Короля «на законном основании» крошила адептов старого воровского закона.

– Примете нашу веру? – кричал торжествующе Король. Вот он проверит теперь крепость духа самых упорных «ортодоксов», обвинявших его самого в слабости. – Примете нашу веру?

Для перехода в новый воровской закон был изобретен обряд, театральное действо. Блатной мир любит театральность в жизни…

Новый обряд ничуть не уступал известному посвящению в рыцари. Не исключено, что романы Вальтера Скотта подсказали эту торжественную и мрачную процедуру.

– Целуй нож!

К губам избиваемого блатаря подносилось лезвие ножа.

– Целуй нож!

Если «законный» вор соглашался и прикладывал губы к железу – он считался принятым в новую веру и навсегда терял всякие права в воровском мире, становясь «сукой» навеки.

Эта мысль Короля была поистине королевской мыслью. Не только потому, что посвящение в блатные рыцари обещало многочисленные резервы армии «сук» – вряд ли, вводя этот ножевой обряд, Король думал о завтрашнем и послезавтрашнем дне. Но о другом он подумал наверняка! Он поставит всех своих старых довоенных друзей в те же самые условия – жизнь или смерть!, – в которых он, Король, струсил, по мнению воровских «ортодоксов». Пусть теперь они сами покажут себя! Условия – те же.

Всех, кто отказывался целовать нож, убивали. Каждую ночь к запертым снаружи дверям пересыльных бараков подтаскивали новые трупы. Эти люди не были просто убиты. Этого было слишком мало Королю. На всех трупах «расписывались» ножами все их бывшие товарищи, поцеловавшие нож. Блатарей не убивали просто. Перед смертью их «трюмили», то есть топтали ногами, били, всячески уродовали… И только потом – убивали.

…Тем временем энергичный Король убедил начальство в необходимости «гастрольной» поездки по пересылкам Дальнего Востока. Вместе с семью своими подручными он объехал пересылки до Иркутска – оставляя в тюрьмах десятки трупов и сотни новообращенных «сук»».

«Я помню тот Ванинский порт»: всесоюзная мясорубка

На самом деле никакого Короля не существовало – об этом можно говорить с полной определенностью. Король – созданный писателем собирательный образ «главного суки». Утверждать это можно не только потому, что в массовой памяти лагерников тех лет остался лишь один «гастролирующий сука» (которого не случайно назвали главным во всем Советском Союзе) – Пивоваров. Именно он и разъезжал по пересылкам Дальнего Востока.

Конечно, таких групп могло быть несколько, а Пивовар остался в памяти зэков по причине особой свирепости. Но есть и другие возражения. Остались мемуары лагерников, в 1948 году находившихся именно в знаменитом Ванинском порту. И их достаточно много. Но никакого Короля в них не упоминается, никто из старожилов о нем не слышал. Хотя прообразом «авторитетного суки» можно считать нескольких уголовников, среди которых выделяются Сашка Олейников, Иван Упора (Упоров)…

Вадим Туманов, прошедший пересылку в конце 1948 года, называет комендантом бывшего вора Ивана Фунта, которого перебросили в Ванино из Владивостока (где Туманов встретил его впервые). «Сучий обряд» Фунта наиболее близок «королевскому»:

«…Сомнений не было – Иван Фунт!.. В его окружении знакомые лица – Колька Заика, Валька Трубка, другие бандиты…

По формулярам стали выкрикивать воров. В числе первых назвали Володю Млада. Его и еще десять-двенадцать человек поставили отдельной шеренгой. Поблизости был врыт столб, на нем кусок рельса. К шеренге подошел Колька Заика, держа в опущенной руке нож. Этап, четыре-пять тысяч человек, сидя на корточках, молча наблюдал за происходящим. Первым стоял молодой незнакомый мне парень. К нему шагнул Заика:

– Звони в колокол.

Это была операция по ссучиванию так называемых честных воров – заставить их ударить по рельсу, «звонить в колокол». Что-либо сделать по приказу администрации, хотя бы просто подать руку, означало нарушить воровской закон и как бы автоматически перейти на сторону сук, так или иначе помогающих лагерному начальству.

– Не буду.

– Звони, падла! – Заика с размаху ударил парня в лицо. Рукавом телогрейки тот вытер кровь с разбитых губ.

– Не буду.

Тогда Заика в присутствии наблюдающих за этой сценой офицеров и всего этапа бьет парня ножом в живот. Тот сгибается, корчится, падает на землю, дергается в луже крови. Эту сцену невозмутимо наблюдают человек двадцать офицеров. Заика подходит к следующему – к Володе Младу. Я вижу, как с ножа в руке Заики стекает кровь.

– Звони в колокол, сука!

Над плацем мертвая тишина. Девичье лицо Млада зарделось чуть заметным волнением:

– Не буду.

Заика ударил Млада в лицо ногой, сбил на землю, стал пинать сапогами, пока другие бандиты не оттащили почти бездыханное тело в сторону.

…Третий побрел к столбу и ударил, за ним четвертый, пятый… Часа через три этап подняли и повели в зону» [ Вадим Туманов. Все потерять – и вновь начать с мечты. – http://lib.rus.ec/b/168230 ].

Старший Надзиратель Иван Силин рассказывал: «Фунт делал все, что хотел. Хозяин зоны. Требовал: «Приведите мне женщину». Приводили, и в зоне наступала тишина, хоть охрану с вышек снимай. Фунта хотели зарезать, в зоне у него был свой угол, охраняли его сами воры. Фунт отбивался, убил двоих или троих. «Начальству пересылки было выгодно существование таких воров «в законе». Они не работали, зато обеспечивали работу других». Фунта освободили в 1953 г. За то, что хорошо руководил ворами. Говорят, Фунта перехватили в Комсомольске и убили. Кличку старожилы объясняют так: отец Фунта сидел в Магадане и обещал фунт золота тому, кто убьет младшего сына за то, что тот служил начальству».

Старший сын известного белогвардейского генерала Анатолия Пепеляева – Всеволод – прошел Ванино в конце лета 1948-го. В книге «Наказание без преступления» он вспоминает: «Пересылка в Ванино разгорожена на 14 зон, в каждой из которых по нескольку тысяч человек. Огромные бараки с трехъярусными нарами. Все ждут этапа – конечно, на Колыму… Произвол ужасный. Верховодят здесь бывшие воры, они – начальство, они сортируют прибывшие этапы, сразу распознают своих бывших «коллег», отводят их в сторону. Тут некоторые и «ссучиваются», т.е. соглашаются работать.

Их назначают нарядчиками, дневальными, поварами, охранниками и другими «лагерными придурками». Но некоторые – вероятно, настоящие «законники» – куда-то исчезают. Они – непримиримые враги. Если в камеру, где сидят воры, попадет «сука» – обязательно зарежут; так же вор, попавший к «сукам», не останется в живых. А списать зэка с «баланса» легче всего. Воровские законы нерушимы, жутки, но они же и защитят заключенного. Если «крохобор» украл у зэка законную пайку – забьют до полусмерти… Надо быть справедливым. Не знаю, как в других лагерях-пересылках, но где пришлось быть мне, воры поддерживали порядок».

Альвина Шашкина в исследовании «Ванинская пересылка» пишет: «Война между «суками» и ворами была постоянной. Они не могли быть вместе, поэтому, когда приходил этап, их сразу отделяли друг от друга. Но и внутри зоны было неспокойно. Во второй зоне зеки сделали столб вроде телеграфного, обстрогали рубанком и вымазали медом. Столб укрепили наверху между бараками. У зеков был свой суд: судья, защитник, прокурор. Загоняли ссучившегося вора на столб. Сумел пройти – твое счастье, не сумел – разбился. Труп подбрасывали к вахте: «Гражданин начальник, уберите его!»»

Бывшая лагерница А. Сударева вспоминала: «Когда этап прибывал к месту назначения, все уже знали, кого привезли: воров или «сук». Если воров, то «суки» стоят, ждут. Если «сук», то воры стояли вдоль проволоки в зонах, а утром вывозили мертвых на кладбище, трупы всегда сопровождал конвой».

Другие очевидцы сообщают: «У воров все было. Когда приходил этап, вор «в законе» забирал понравившиеся ему вещи. Люди шли на зимовку, на годы каторги, брали с собой теплые вещи, обувь. У воров всегда создавался запас свитеров, костюмов. Вот и делились с надзирателями, откупаясь от них. Вору «в законе» прямо в зону приносили все, что ему хочется, любые продукты. Те заключенные, которые получали посылки, обязаны были делиться. Они сами понимали, если этого не сделать, их могут заколоть «пикой» на выходе из почты, а вещи, если их и надеть сразу, ночью все равно «уведут» более мелкие воры – «шпана». Делалось это по указке старших» [ Шашкина Альвина Вениаминовна. Ванинская пересылка. – http://samlib.ru/s/shashkina_a_w/fkmdbyf.shtml. ].

В исследовании Альвины Шашкиной есть и описание уголовниц: «В 14-й зоне находилось 1200 женщин, среди них также существовало разделение на «сук» и «воров». «Суки» работали нарядчиками, бригадирами. У каждой был свой уголок в зоне, старались украсить его. Вышивали, застилали тумбочки салфетками. Воровки занавешивали свои уголки, все у них там было. Верховодили в зоне Рая и Надя, они жили с женщинами, но сами постоянно у новеньких отбирали более хорошие вещи для своих «фраеров». Вооружены были финками, ходили не одни, человек пятнадцать с ними. Подходят и требуют: «Открывай чемодан! Давай, что есть»… Отобранные вещи продавали, обменивали, а деньги относили своим «фраерам».

В зоне и убийства были. Однажды отрезали у женщины часть груди и собаке бросили. Женщину после этого убили, набросили полотенце и задушили. Каждый день по 1–2 трупа… Охрана пыталась вывести из зоны Раю и Надю с их командой. Произошло столкновение. Тогда охрана вывела всех женщин из зоны, а эти пятнадцать остались в бараке. Отбивались, бросали кирпичи, камни. Охрана ворвалась в зону, смяла женщин, вытащили их из барака и после этого сразу всех отправили отсюда в Магадан».

Один из мемуаристов – внучатый племянник Троцкого Валерий Борисович Бронштейн. Его книга воспоминаний «Преодоление» подробно запечатлела это смутное время. Валерий Бронштейн прибыв в бухту Ванино в начале осени 1948-го. Вся территория лагеря была разделена на три огороженные, но сообщающиеся между собой зоны, внутри которых находились бараки. Валерий Борисович вспоминал:

«Понятно, что внутри лагеря властвовали «законы джунглей» и никакие другие там не действовали. Поэтому пересылка ванинского порта получила мрачную славу гиблого места, где жизнь человека ничего не стоила, а твоя пайка хлеба отнималась сразу же после ее получения.

Как говорили старожилы, еще месяц назад, до нашего приезда, когда еще не была организована внутренняя комендатура из сук во главе с Сашкой Олейниковым, ранее известным вором в законе, в зоне ежедневно умирало от голода, болезней и убийств несколько сотен человек, вывозимых за пределы зоны навалом на грузовиках. Олейник, получив власть, со своими людьми, численностью около тридцати, и с привлечением других сук, которые не входили в штат комендатуры, быстро навел порядок, внедрив в лагере буквально палочную дисциплину. За малейшее нарушение распорядка или правил поведения – удар железным прутом, завернутым в кусок одеяла. Зато свою законную пайку черного сырого хлеба каждый зек получал. Не было больше открытых грабежей и убийств. Число погибших значительно сократилось…

В Ванино правили бал «суки», и всякая мелкая шушера, типа полуцветных или заблатненных, притихли и не высовывались. Крупные воры в законе сидели в «буре» и их постепенно «ссучивали» или убивали, а более мелкие свою масть скрывали…».

Как видно из «показаний» очевидца, на самом деле расправы с ворами в 1948 году происходили достаточно обыденно и без картинных эффектов. «Гнули» и убивали не на глазах у всех, а там, где наиболее удобно – в бараке усиленного режима («бур»), предназначенном для строгой изоляции провинившихся и непокорных. Остальных каторжан это как бы и не касалось вовсе. Напротив – с воцарением на ванинской пересылке «сучьего закона» мужикам, фраерам, «политикам» жить стало значительно легче:

«Каждое утро наша комендатура устраивала обход жилых бараков.

Олейник, окруженный своими приближенными и охраной, стремительно входил в барак и останавливался около стоящего на середине стола. Как правило, Сашок был одет в теплую шерстяную военную гимнастерку, галифе, а на ногах обуты «собачьи» летные унты. Из-под кубанки торчал густой темный чуб. Был он молод, красив, и мне казалось, что в нем где-то под нарочитой грубостью скрывался более мягкий человек, хотя разум говорил: это не может быть у крупного урки-убийцы.

Обведя взглядом нары, он спрашивал: «Мужики, пайки свои вы все получаете? Барахлишко не грабят?» Если кто-то из зеков заявлял, что у него отобрали пайку или теплую последнюю одежду, и указывал виновного, того выводили наружу и избивали до полусмерти».

Оценка «сучьего движения» Бронштейном значительно отличается от шаламовской:

«Вообще идеология и само «сучье» движение зародилось во время войны, и массовый характер приняло после ее завершения, особенно в лагерях, расположенных на северо-востоке нашей страны. Конечно, здесь не обошлось без инициативы руководства ГУЛАГа, и этому содействовали крайне тяжелые условия жизни заключенных, особенно на Колыме, где урка был обязан работать на равных со всеми. А принцип – «руки тачкой, брат, не пачкай, это дело перекурим как-нибудь» – здесь не существовал. Чтобы не умереть с голода, ему приходилось «пахать», как и всем остальным. А попытка кого-нибудь «грабануть» каралась обычно убийством или расстрелом. Поэтому на одном из подпольных сходов, где находился ряд крупных воров в законе союзного масштаба, было принято решение изменить «воровской закон» хотя бы на короткое время.

Смысл этих изменений примерно был таков: «Страна испытывает тяжелое время, и воры, аристократы тюрем и лагерей, должны содействовать стране выйти из разрухи. Мы можем заставить мужика лучше работать, но для этого необходимо обеспечить ему пайку и баланду, чтобы он не умер с голода. Поэтому давайте служить в комендатуре лагерей, быть бригадирами, нарядчиками и различными «придурками». Перестанем грабить мужика и обеспечим ему относительное спокойствие на работе. Мы сами выиграем от этого и страна тоже»».

В этих строках сквозит очевидная симпатия к «сукам», в отличие от «законников». Хотя анализ причин возникновения «оппортунизма» в воровском движении у Шаламова более глубок и точен.

Окончание следует

Автор: Александр Сидоров, альманах "Неволя"

Читайте также: