Тюремный опыт Григория Пасько: ты знаешь, как выглядит крик, когда он застыл?

Когда-то в начале тюремного заключения и видимо сгоряча, я написал такое: "Слова, как заповедь, неси, Захочешь плакать — смейся. Не верь, не бойся, не проси, Не жди и не надейся." В принципе, все верно и сейчас, и не только в проекции на мою ситуацию. Вот только ждать и надеяться надо всегда — даже за шаг от электрического стула.

Начало читайте в «Тюремный опыт: Дело Григория Пасько»

И что удивительно, надеются абсолютно все — на косяки следствия, на умение защиты, на милость судей, на выживаемость на зоне, на светлое будущее после отсидки… Начинают верить в Бога… Ну этот трюк известен давно. На воле о Боге и не помышлял (ты-то верил в Господа нашего, Иисуса?), а как на душе тошно стало — туда же, к Всевышнему. Надейся и верь. Хотя бы потому, что иногда на время это отвлекает от жуткой действительности. Да и молитва, по определению, это удобная форма… перекладывания на другого своих проблем.

Только не думай, что я — конченный пессимист. Даже при моем относительном к тебе безразличии я стараюсь оставаться реалистом. И реализм мой после напутствия "верь и надейся" заключается в том, что "питающийся надеждой умрет голодным". Поэтому если сейчас время ужина — поешь хорошенько, вдруг следующей твоей трапезой будет кружка кипятка и кусок черствого хлеба в камере временного содержания. (ИВС) УВД Приморского или другого края или области.

Ты заметил, наверное, что я умышленно избегаю темы твоего уголовного дела. Почему? Во-первых, пока ты сам мне об этом не расскажешь, я интересоваться не буду: в тюрьме, как ты помнишь, это не принято. Во-вторых, все же вспомню Юнга: "Наше правосудие только в последнее время сумело наконец прийти к психологической относительности приговора. Равенство перед законом считается ценным завоеванием… Всем плохим, чего не хотят видеть в самом себе, совершенно определенно обладает другой, поэтому с ним надо бороться…" Следователи и судьи тоже люди, и им тоже свойственно ошибаться.

И насколько мне известно, в практике весьма редки случаи наказания судей за допущенные ими ошибки. Так что не обольщайся. И, в-третьих, в нашем обществе еще не определена четко грань, где кончается защита интересов общества, а начинается нарушение прав человека. Следствие, изучение его материалов, согласно ст. 201 УПК, судебное разбирательство, кассационные жалобы — все это так тягомотно, так одинаково, что ты и без меня наслушаешься на эти темы предостаточно. (Тем более, что сам я на момент написания этих строк ее не приблизился даже к 201-й).

Ты знаешь, как выглядит крик, когда он застыл, словно глыба льда, и навис над тобой, беспомощным? Ты будешь иметь такую возможность, если начнешь дразнить, провоцировать или просто не нравится представителям администрации СИЗО. Иерархия их сложна только на первый взгляд: над тобою, беспомощным, продольные корпусные (дежурные), опера, режимники, спецчасть, врачи, собственно администрация во главе с хозяином — начальником тюрьмы.

Со всеми лучше жить мирно: и им спокойнее, и тебе хорошо. Конечно, есть среди них откровенные сволочи, которые и поведением своим и словами всячески унижают тебя и стараются дать понять тебе, что ты — скотина. Такие — хуже самых противных зеков. Мой совет тебе — терпи, не обращай внимания. Пойми, они ведь по-своему несчастны, обижены, они ведь суммарно побольше многих в этой тюрьме по сути отсидели. Разумеется, это не оправдание сволочей, это лишь попытка предостеречь тебя от необдуманных поступков вроде поиска правды и апелляции к закону: дубинка и карцер — вот тебе и правда и закон.

Если ты — человек умный — а я искренне надеюсь на это — то некоторые книжки ты начнешь читать уже с завтрашнего дня. называются они — законы: уголовный, уголовно-процессуальный, о ФСБ, об оперативно-розыскной деятельности, о милиции и т.п. Многое ты там не поймешь, не испытав на собственной шкуре, не почувствовав — иногда буквально — собственной печенкой и селезенкой. Но польза все равно будет. Тебя не возьмут на понт, на испуг, у них не будет преимущества в виде эффекта внезапности. Помни: 80 % твоего дела можно получить от тебя самого в первом же допросе, когда ты насквозь пропитан страхом неожиданности и неизвестности.

Психика — твой враг и союзник врагов твоих. Все, что ты скажешь, не просто может быть использовано против тебя, а непременно будет использовано против тебя. Так что заранее наберись мужества, значит и терпения, а также подружись с хорошим адвокатом, в деятельности которого качество — низшая планка. Его телефоны ты должен знать лучше, чем свои собственные.

А сейчас я тебя приободрю. Ты в тюрьме не пропадешь, выживешь, освоишься, и уже через три-четыре месяца будешь и по фене ботать и пустякам, вроде воды раз в три дня в кране, радоваться, малявы рисовать и письма жене такого, например, содержания. "Людям в хате добра и здоровья! За подгон тебе душевный душнячок. За кабанчика — тоже. Особенно уматно проканали блэнд и мясная ботва… Усатому скажи, чтобы ксиву по деляне притаранил. Пусть зашифрует, а то пыхнет, когда мусора жало запилят. Косяк впорет — я ему шлемку на броне выровняю и погоняло сменю…"

Конечно, это гипербола. Но уверяю, тюремный сленг вкрадчив, въедлив, липуч и приставуч. Уже через два месяца я не мог общаться с адвокатами без употребления блатных слов. А я ведь поболе некоторых других зеков слов литературных знаю. Это я к тому, что бытие определяет сознание.

Лучше всего, если отсидку в тюрьме ты воспримешь не как горе великое, а как временный период пребывания… в командировке. Экзотической. Новые люди, впечатления, запахи, еда. Научись что-нибудь делать новое своими руками, как то: сетки из-под овощей распускать и конец из них плести, шить из кожи кисеты для чая, рисовать. Для ума рекомендую книги, шахматы, упражнения в стихосложении и т.п. Используй тюрьму себе на пользу, развивай себя, работай над собой.

Как я сейчас работаю над собой. Говорят, что написанное свидетельствует о самом написавшем не меньше, чем о предмете изложения. Так что я пишу не столько тебе и не столько о тебе, сколько о себе. И это тоже помогает мне выжить.

Еще раз рассказать тебе, Пряник, о ходе людском, о тюрьме. Говоря языком военным (а мы в нашей стране все так или иначе военные, и одежда у нас, как говорил Жванецкий, военная и мысли, и юмор…), то людской ход это средство связи и средство обеспечения этой связи. К примеру, у тебя есть подельник-человек, с которым ты совершил преступление. Вас, конечно, разбросают по разным хатам и даже по разным корпусам СИЗО — хуторам.

А пообщаться с подельником надо бы. Что делать? В каждой хате есть окно, а то и два. Рам со стеклами нет, но есть решетки — решки, а в одиночной камере во Владивостоке еще и реснички — косые широкие металлические полоски сваренные дополнительно и сверх решетки. В каждой решке есть разгиб, в который можно просунуть кулак. Возле каждой решки есть дежурная смена — на дороге. Дорога — это веревка, к которой привязывают покурки-малевки — особым способом запечатанные (это своего рода искусство, которому при желании легко научится) письма и записки, а также кишки — длинные тонкие мешочки, в которых отправляют куда надо чай, конфеты, сигареты и пр.

Если услышишь клич "На погоду по легкой", знай, что это формируется "эшелон" из малевок, "по тяжелой" — из кишок, которые затем идут на другой хутор. На одном хуторе дороги тоже бегают шустро, и достаточно только "маякнуть" — позвать паролем требуемого адресата — и оттуда откликнутся и примут твою дорогу с малевкой или кишкой. Позывные могут быть разные: Трали-Вали, Нептун, Туча, Сайгон. Если груз дошел благополучно, может последовать отзыв вроде Иркутск, Чита, Урал… Можно передать информацию и по воздуху или, как здесь говорят, по кислороду. Иногда можно услышать — а слышат все — например, такое: "Один-четыре-три! — Да-да! Кто это? — Витек! Какое время? — Время загонять сигареты!" Или такое: "А кто это говорит? — Андрей! — Слышь, Андрей, сорвись оттуда!"

Бывает, что кто-то с кем-то договаривается, ругается, выясняет, почему долго нет ответа, и может получить такое объяснение: "Он тебе не ответил, потому что не посчитал нужным". А однажды я услышал отчаянный вопль: "Тюрьма-старушка, дай погремушку!" Бывают и другие приколы.

Слышат эти крики не только на всей тюрьме, но и на продолах. Дубаки могут ворваться, вышмонать дороги, репрессии учинить. Поэтому долг человека на пике — у дверей — чутко слушать движение на продоле и предупреждать тех, кто на дороге, например, словами "контора" или "рояль".

Кстати, если, скажем, в вечернее время подъехать к тюрьме, то вполне можно слышать эти самые крики по кислороду. Это значит, что тюрьма живет, что людской ход действует.

Еще есть средство связи — натура — дырка в стене, используемая и для малевок и для кишок. Пыхнувшая — обнаруженная — натура — это очень плохо. Всей хате расселение, карцер, отбор телевизора и другие неприятности. Поэтому кабуру всегда надо закрывать тщательно и героически, как Матросов амбразуру дота. Людской ход — это и забота о "святых местах" тюрьмы — карцерах и больничке. Подгон харчей и курева туда — это долг всех и каждого.

Говорят, что в качестве канала связи для малявок в карцерах используются даже канализационные трубы. Словом, ты понял, что людской ход это очень серьезно. Полезно, жизненно необходимо и в какой-то степени по-военному романтично. (Я бы мог еще рассказать тебе о "пушках" и "стрелах", улетающих с грузом на волю, о картинках, которые можно наблюдать из-за решетки на воле, в окнах и балконах жилых домов, о распилах и разгибах решеток и труб, о многом другом, что тоже входит в понятие "людской ход". Но я не делаю этого по одной причине: сам не видел.)

Слушай, Пряник, все забываю спросить тебя: в армии-то ты служил? Если служил, то многие армейские впечатления вспомнятся тебе в тюрьме очень быстро. И это будет хорошо, и все будет ништяк. (Кстати, ты знаешь, что такое "ништяк"? В тюрьме узнаешь, я тебе не скажу). Так вот армия. Я в ней служил. А пока длится следствие, то и служу девятнадцать лет. Из них четыре — в военном училище. И хотя это было политическое училище, и хотя это был факультет военной журналистики, — все равно у нас было все то, что есть в любом нашем военном коллективе: занятия, самоподготовки, учения, пьянки, самоволки, мордобой, соревнования, стрельбы, самоубийства… Если служил, сам знаешь.

Вспомни, как ты завоевывал авторитет: не сразу же мордобоем, ибо были старички, деды. Есть они и в тюрьме, н называются по-другому, не пряники. Вспомни, как ты учился шить, стирать, штопать, гладить, готовить, огрызаться, засыпать под дикий шум в любое время дня и ночи, мерзнуть, переносить на ногах любые болезни, любить сильно и так же сильно ненавидеть, с какой радостью ты получал письма из дому и посылки с домашними харчами, как ты ненавидел некоторых офицеров, как любил бывать в бане, и оставаться один в тишине, хоть и не надолго, — вспомни! — как ты ждал дембеля! Как ты думал о нем каждый день, как закрашивал дни в календаре, с какой любовью к этому дню фотографировался для дембельского альбома, как представлял себя в ……… и распетухастой форме появляющимся в родных краях!..

Перечитай весь абзац, Пряник. Так вот все это или почти все есть и в тюрьме. И дня выхода на свободу ты будешь ждать так, как ты не ждал ничего на белом свете. Тут даже с дембелем сравнение меркнет. Ибо откинуться с тюрьмы или с зоны — это все равно что заново родиться. (Касаемо пряников: у рецидивистов это чувство, использованное по назначению несколько раз, слегка притупляется).

А помнишь, Пряник, как на праздник "100 дней до приказа", вы, деды перепились в умат и нарвались чуть ли не нарочно на глаза взводного? А потом на киче — гауптвахте — пять дней маялись? Так вот, кича — это тоже тюрьма. Был — знаю. Но есть разница. И существенная — возраст. Тогда нам было по 18, сейчас мне 36. И эти "лишние" 18 я чувствую остеохондрозно-радикулитной спиной, нервной сыпью на теле, бессонницей почти хронической и провалами в памяти. Так что, Пряник, возраст — он и в Африке возраст. Бросай курить, займись спортом, не злоупотребляй спиртным, чаще люби жену свою и не распаляйся на проституток, в тюрьме тело твое будет больше жить в согласии с духом твоим. Аминь!

Ну как, гожусь на роль проповедника? Сам вижу, что нет, но другого нет пока, довольствуйся этим.

А знаешь, как татуировки делаются? На жаргоне наколка называется партак. В этимологию не вдавался, но к слову партачить (портить кожу) наверняка очень близко. Вообще-то татуировка известна с древних времен. Говорят, что древние египтяне этим баловались. Потом как-то забылось это дело, а в эпоху великих географических открытий где-то на островах Полинезии у аборигенов спросили, на хрена, мол, они кожу себе рисуют иголками? "Мы поклоняемся богу Тату," —ответили индейцы. С тех пор индейцев развелось на земле видимо-невидимо.

И в наших тюрьмах и лагерях их полно. В тех десяти странах, что мне случайно удалось побывать до ареста, я всюду видел людей с наколками. Запомнились драконы у докера Сайгона, лотос у японца в Токио, какие-то иероглифы у уличного торговца в Пекине, слово "VITA" у мужчины в пивбаре в Праге… Особенно поразила переносная мастерская татуировщика на Кипре. Он предлагал несколько альбомов, своего рода каталогов, по которым можно было выбрать любой рисунок. Боже! Какие рисунки, какие краски! И что удивительно, рисунок в альбоме после его накалывания на кожу по четкости и краскам оставался таким же. И стоило это копейки и в смысле гигиены сомнений не вызывало. До сих пор жалею, что не оставил себе память о Кипре какой-нибудь симпатичной татуировочкой.

В России в ходу слово наколка. Наколка в ходу у зеков. Зеков у нас — треть России откинувшихся, треть — сидящих, треть — готовящихся отсидеть. "Нельзя в России жизнь прожить, в тюрьме не побывав." Поэтому у нас, в отличие от буржуинов, никого уже не шокируют прокуроры, депутаты и члены правительства с зековскими партаками на руках. Партаки и другие традиции зон и тюрем как-то естественно и быстро перекинулись на наши вооруженные силы и вообще стали мало чем отличаться друг от друга. Правда, тематика партаков слегка изменилась: появились буквы ДМБ, голые девушки, якоря, корабли да столбы погранслужбы.

Технология изготовления партака что в армии, что в тюрьме — одна и та же. В его основе — моторчик электробритвы с приводом иголки. Иголка с подвешенным к ней резервуарчиком с краской быстро-быстро кивает-клюет в кожу зека по заранее нанесенному контуру рисунка. Скорость кивания регулируется своего рода реостатом, роль которого выполняет банка с водой разной солености с двумя опущенными в нее пластинами. Краска готовится так: сжигается каблук (не простой, а хорошего качества от кирзового сапога) до состояния пепла. Разбавляется с водой, мочой, добавляется, если есть, тушь определенного цвета. Жженка, то есть краска готова. На деле, разумеется, все это долго и тщательно делается, ибо краска не должна забивать иголку, воспалять кожу и т.д. Рисунок сначала рисуется на бумаге, затем делается трафарет и уже с трафарета контуры изображения наносятся на тело: плечо, грудь, предплечье, бедро, спина.

При мне рисовались и кололись, например, статуя свободы, лик Иисуса нашего Христа, пауки в паутине, храм с куполами, кресты и перстни на фалангах пальцев, надписи, вроде "Фест киллер" и прочая ерунда. Партак в хате, то есть татуировщик (у нас обычно и погремуха и специализация совпадают) — это редкость. Особенно хороший партак, который и кожу не воспалит и рисунок нанесет не просто схематично, а с полутонами, тенями и линиями разной толщины.

Машинка жужжит с утра до ночи, с ночи до утра. Во всяком случае у нас в общей хате так было, потому что партак (погремуха Пикассо) готовился на этап. Несильные воспаления случались, помню, их натирали фурацилиновым раствором.

Мне тоже предлагали выколоть где-нибудь и что-нибудь. Но если уж на Кипре я отказался, то здесь в тюрьме и подавно. Тебе же посоветую решать самому. Но перед этим ответь на следующие вопросы: сможешь ли ты жить без наколки? Перед кем и как часто ты будешь хвастаться наколкой? Не будет ли она смущать тебя, и окружающих в офисе, на конференции, в театре, перед твоими детьми? Пожалуй, достаточно и этих вопросов, чтобы знать мое отношение к наколкам. Ну а в принципе хозяин — барин…

Ну что, развлек я тебя немного? Выпей кофейку, съешь пряник — в тюрьме это редкость. Пройдись по офису, квартире. Руки желательно за спиной держать, чтобы привычка вырабатывалась. Погоди, подумай или, как зеки говорят, покубатурь. Потому как сейчас я ударюсь в рассуждения. Кстати, ты их можешь не читать, практической нагрузки они не несут, а мне надо время убить … интеллектуально красиво.

Эрих Фромм когда-то писал, что человек — это единственное животное, для которого его собственное существование является проблемой… Нет, все-таки тебе, пряник, лучше читать дальше. Ибо дальше речь пойдет о сумасшествии и самоубийстве. При всем внешнем благополучии тюремной жизни мысли об этих двух вещах (назовем их так) посещают любого. Итак, в один особо тоскливый день ты загрузился тем, что твоя жизнь, забредшая в тюрьму, является проблемой. На душе становится тягостно и тошно, ты чувствуешь, что у тебя созрел глобус истерикус — ком в горле. Все вокруг становится нестерпимо несносным: эта грязь, эта вонь, эти противные зеки, эти сволочи-следаки и дубаки, эта неудавшаяся жизнь… А не пора ли ее прекратить?

Впереди светит 8 — 10 — 12 лет лагерей, так на хрена такая жизнь. Не стоит она того, чтобы проживать ее так и там. Все! Ты полон решимости. Ты знаешь, что надо делать. Найдется и чем: ремень, шнурок от спортивных штанов или мойка (лезвие) для вскрытия вен найдутся всегда. Ты уже даже представляешь себя любимого, безжизненно свисающего где-нибудь на ремне или под шконкой или бездыханно лежащим рядом с лужей твоей любимой крови. Тебе себя очень жалко, и все, кто нашел тебя, жалеют тебя. И родных и близких своих, одетых в скорбные одеяния, представляешь себе…

А теперь очнись, Пряник, потому что ты должен еще подумать, как и где ты собираешься лишить себя своей никчемной (на самом деле) жизни. Остаться одному в тюрьме практически невозможно и запрещено правилами. Полезешь с петлей на решку, тебя хором снимут и по броне дизанут. Даже если ты ночью вскроешь вены — стопудово (стопроцентно) тебя спасут. И не потому что жизнь твою спасти попытаются, а потому что срок из-за тебя, идиота, никто мотать не хочет.

Даже если ты ночью и вскроешь вены, стопудово (стопроцентьно) тебя спасут. И в карцер посадят к таким же помутневшим, как и ты. И тогда вы уже друг за другом следить будете. Словом, дохлый номер — самоубийство. Даже на заклинивайся на этом. Романтик-Дюма от имени романтика-Дантеса мог конечно написать, что он "впал в угрюмое оцепенение, приходящее с мыслями о самоубийстве." И "горе тому, кто на скорбном пути задержится на этих мыслях мрачных". Дальше своего дурацкого оцепенения (которое, впрочем, приходит, стоит тебе подсунуть корку хлеба, натертую густо чесноком и с куском сала сверху) ты и не пойдешь.

Самоубийство, по Камю (не путать коньяк с писателем-экзистенциалистом), подготавливается в безмолвии сердца. Покончить с собой, значит признать, что жизнь кончается, стала непонятной. Так постарайся понять ее — времени у тебя достаточно. Вдруг набредешь на истину. Правда, по тому же Камю, поиск истины не есть поиск желательного. Думать, как и дышать, тебе в тюрьме не запрещается. Оцени это — и думай. Без надрыва и паники, а спокойно, медленно, с перерывами на обед и ужин, на чтение и общение.

Я ведь тоже думал… И о самоубийстве тоже. Рано или поздно, вспоминал я чьи-то слова, наступает время, когда нужно выбирать между созерцанием и действием — это называется стать человеком. Я вспомнил свою дотюремную жизнь, свою работу и вдруг увидел со стороны, что почти всегда шел по краю пропасти, играл с судьбой, словно испытывал ее. Темы для статей выбирал специально — опасные, часто игнорировал или откровенно презирал осторожность, на предупреждения не реагировал… Судьба, видя мою напористость, откликнулась: лапами ФСБ она посадила меня за решетку. И я думал: дадут много, так стоит ли проживать жизнь в этом лагерном "много"? А может надо будет творчеством всерьез заняться? В любом случае выбор есть.

Бессилие человека перед условностями, созданными тоже ведь человеком, порождало и страх и отчаяние и желание самоубийства. Чувство бессилия человека, находящегося в тюрьме, иное чем, скажем, у штангиста, не взявшего вес. В тюрьме примешивается фактор несвободы. (Ад — это невозможность возражать). При этом в тюрьме часто слышишь: здесь таковы правила, будто тюрьмы и правила созданы не людьми. Научившись жить по этим правилам, ты научишься и находить в них лазейки. Одна из них в том, чтобы бессилие свое обратить в силу, т.е. использовать срок заключения себе на пользу.

Смирись с реальностью, отнесись к ней спокойно. Хотя мне твои чувства и понятны. Но не ты первый, не ты последний. Еще Ницше подметил, что инстинктивная ненависть к реальности — следствие крайней раздражительности и болезненности, когда уж не хочется, чтобы тебя трогали, потому что любое прикосновение действует слишком сильно. Не думай о смерти. Не видеть дальше сегодняшних бед — удел слепых духом. Отринь свое бесполезное беспокойство: оно ничего не дает, а, как писал Кастанеда, лишь заставляет замкнуться на себе. Поэтому необходима отрешенность. Тогда идея неизбежности смерти не превращается в манию, а становится безразличной".

Ну что, убедил я тебя хоть немного в том, что мысли о смерти бесплодны, хотя небеспочвенны и вредны, хотя и неизбежны.

Надеюсь, Пряник, и ты выживешь. Крепкая надежда, как писал Ницше, куда лучше стимулирует жизнь, чем любое ставшее реальностью счастье. Ну а поскольку тюрьма — твоя реальность, то и счастье надо искать где-то поблизости. Мне кажется, что оно не только в том, чтобы избежать мыслей о самоубийстве, чтобы не заболеть туберкулезом, но и в том, чтобы не сойти с ума, чтобы крышка не отъехала. Крышка, как ты понимаешь, напрямую связана с душой. Будет покой в душе — будет крышка на месте.

Так что поговорим о душе. Может, тебе покажется все это банальным и не стоящим внимания, но мне так не кажется. В конце концов отвлекающее чтиво наводит на отвлекающие мысли.

Сильно углубляться в них не следует: можно достичь обратного результата, и тогда вместо душевного спокойствия ты приобретешь, как говорят зеки, "рак мозга" или менингит привьешь. Да и говорить о душе мы будем по-простому, как нам, зекам, удобнее. А поскольку мы зеки грамотные, то в собеседники возьмем умных людей. Карла Юнга, например. По Юнгу, душа является единственным непосредственным явлением мира и сооружает для своего собственного мира собственную же частную систему, зачастую с герметичными стенками. (Когда я читал это, меня посетила мысль, что и на свободе, соорудив себе такую клетку, человек тоже вполне благополучно может уйти в себя или выйти из себя, словом сойти с ума. В тюрьме же это состояние усугубляется уже имеющимися вокруг кирпичными стенами.)

Далее: у Юнга есть три функции души: предвосхищение, интуиция и сновидения. (Заинтересуешься — почитай З. Фрейда, Э. Фромма и т.д.) И три ступени души: сознание, личное бессознательное и коллективное бессознательное. Сознание, таким образом, — часть души, и у него есть весьма ценное свойство — приспосабливаться к условиям внешней среды. Отсюда — "бытие определяет сознание", "к волкам попал — и вой по-волчьи" и другие не менее известные высказывания. Душа, утверждает Юнг, приспособительная система, обусловленная внешними земными причинами.

В качестве примера приспособляемости Юнг приводит американца. По его определению, американец — это европеец с манерами негра и душой индейца. Так же и ты, попав в тюрьму (для тебя это — терра инкогнита, как для европейцев был в свое время Новый свет и окрестности рек Юкон и Клондайк) приспособишься. Можно приобрести блатные замашки, сленг, стать зеком, оставаясь при этом в душе нормальным культурным человеком. Достичь такого единства, иными словами, душевного равновесия, — твоя задача, и она вполне тебе по плечу. Конечно, это трудно. Конечно, чем дольше просидишь, тем меньше шансов остаться нормальным человеком, но если ты человек, твоя задача — как можно дольше сопротивляться всему тому, что будет пытаться разъедать твою душу.

Спасайся творческим трудом. Не забывай закалять себя физически. Ежедневная гимнастика ума (книги, письма, шахматы, стихи) должна дополняться гимнастикой тела в камере и в тюремном дворике. Лень мысли приводит к застою ума и ожирению души, лень заниматься спортом — к ожирению тела, гиподинамии и прочим болячкам. Трудись, борись! И помни: от всякой беды есть два лекарства: время и молчание.

… Пишу я всю эту муть и думаю: поехала у меня самого крыша или еще нет? Закипает котелок, или мне только кажется? Но ты не обращай внимания. Тебя это, будем считать, не касается. Знаешь, сойти с ума — это так же трудно, как и повеситься. И что такое "сойти с ума" в стране, где почти все — идиоты, где почти на каждом лице — отпечаток вялотекущей шизофрении? Может, ты уже давно сумасшедший, и, значит, сумасшествие тебе в принципе не грозит?

А жаль мне детей, вынужденных с утра и до ночи видеть и слышать рекламу тампаксов, Фейри, мыла и зубных щеток. Такое впечатление, что мы страна если не и идиотов, то засранцев. А при таком обилии назойливой глупой рекламы идиотом стать очень даже просто.

Извини, что я опять о своем, о наболевшем. Так на чем мы там остановились? Да, на том, что в тюрьме сойти с ума очень трудно. Даже если очень захочется. Видишь ли, в тюрьме вообще чего не захочешь, того может и не оказаться. Или оказаться — но вчера, или появиться — но не для тебя.. Поэтому приготовься к тому, что письма и передачки будут приходить всем, кроме тебя (во всяком случае, тебе будет так казаться), что на волю будут выпускать многих, но не тебя, что другие заключенные переносят легче, чем ты. Это точно кажется так. На самом деле — все мы в одной лодке, подводной. Ушли в автономное плавание. Когда вынырнем и вынырнем ли — неизвестно. Но жизнь, как форма существования белка, увы, продолжается. А значит, надо жить. И никуда от этого не денешься, как не выйдешь из подлодки…

На сутки прервал свою писанину тебе, а в нашу келью еще двоих впихнули. Если завтра еще одного засунут, будет по квадратному метру жилой площади на человека. Простор, как в тундре: гуляй — не хочу. Не помню, говорил ли я тебе учиться на воле спать при включенных радио и телевизоре и ярком свете? Если нет — то учись. Я вот не учился — теперь мучаюсь. Спим мы, как ты понимаешь, посменно. А бодрствующая смена, естественно, кушает, смотрит телевизор и разговаривает. А спящая — должна спать. И горе тому, кто не умеет в таких условиях сомкнуть глаз.

Но не это страшно. Страшно будущее — ибо оно неизвестно. Кто знает, какую гадость враги придумают нам, какую ля традиненто — черную измену по-итальянски соорудят.

…Один из двух, заплывших к нам, показался мне интересным. И я решил тебе рассказать о нем. Погоняло у него Малыш, таких на централе много. Только немногим на суде запрашивают вышку. Ему запросили. Три года он отсидел в СИЗО, три месяца длился суд. Завтра — приговор. А он, написав последнее слово красной пастой на нескольких листах (я читал — иногда довольно грамотно, временами убедительно, местами — резковато) бодр и весел. Хотя, черт его знает, что творится в душе у этого двадцативосьмилетнего человека. А интересным мне показалось его здравое отношение к тюремной жизни. Такой в любой хате свой. Еще мне запомнился его язык — типично тюремный, со здоровой долей юмора. Впрочем, приведу его "живьем".

" — На суд начал ходить — на грызняк подсел конкретно… Мусор зашел и вдолбился на нож, как собака на кусок мяса. Он его легким движением на карман — чик!… Пришлось весло затачивать.

"— Мне вышку запросили, прикинь. А еще у меня трешка есть… Ну висит она и в хуй не брякает… Одному прянику дали три года, а он говорит — срок и грузится и рог у него растет… А потом узнает, что мне …….. светит — порозове-е-л…

— Четверг на централе — день чудес: всегда какая-нибудь хуйня происходит, на этап, на лагерь заказывают, переселяют кого-то в четверг. И как в семь-восемь дверь раскоцывается и заплывают сразу четверо, в рот ебать… Этап с Надеждинска, только вот, с КПЗ.

— А то как-то в четверг заплыл полосатый, 20 лет отсидел. Человека по роже видно. А у нас в хате поттер, видик… Он дыбанул все это и его заклинило, и голос у него, как у зубатки: "А че за хата?" Может, не туда попал? "А куда ты ехал?" —-спрашиваем. Он закубатурил, минут 5 какую-то хуйню гонял, а потом еще час отдуплялся, куда он попал…

— Сидел я в три-один-четыре, а тут веселье, шевележ начался. Нас сразу десятерых заказали. Заехал я в новую хату, а там тигрятник. Хата длинная, как подводная лодка… На меня сразу ностальгия напала. Ну, накомарник мы сорвали словились дорогой толстенной с хатой напротив их и дернули. Режимник задолбился: "Я вас раскидаю!" А мы ему: "быстрее давай!" А он: "А че вы не боитесь?" "Че бояться, жара — дышать нечем".

— Меня как-то глюк посетил: написал я две жалобы и забыл о них".

Мы слушали его, покатываясь, от нашего ржанья хата ходуном ходила. А ведь он специально ничего не выдумывал. На публику не играл. Он просто рассказывал, как умел. А умел только так. Его язык — это его жизнь . А жизнь его — тюрьма, этап, лагерь. Все-таки в душе я, и не только я, надеюсь, что вышку ему не присудят.

В монологах, приведенных выше, я сознательно почти ничего не менял, чтобы тюремный язык не "замусорить" нормативной лексикой члена Союза писателей с двумя высшими образованиями. И вот на какой мысли я себя поймал. В принципе, значение многих неизвестных слов мне было понятно, то есть я интуитивно догадывался, что "кубатурить" — это обдумывать, а не, скажем, решетку пилить. А подавляющее большинство слов — нам с тобой, Пряник, по воле известно, потому что мы с тобой дети Страны Советов, — самой сидевшей и сидящей страны в мире.

Зековская лексика формировалась у нас десятилетиями. О ГУЛАГе, наверное, слышал. Так вот французский лингвист Жан Росси отсидел 20 лет советских лагерей, откинувшись, написал словарь-справочник по ГУЛАГу. Словарь этот вместил в себя более 2 тысяч слов из официального и неофициального языка советских тюрем и лагерей. Языком этим мы пользуемся до сих пор. Что-то по архаичности его отбрасываем, что-то модернизируем, а что-то оставляем нетронутым, как, скажем, слово "централ". Словарь Даля дает с десяток синонимов к слову "тюрьма": острог, темница, арестантская, мешок, блошница, крепость, каземат… Словарь Росси приводит 45 официальных названий тюрьмы (следственный изолятор, спецобъект, стационарная общая тюрьма, особое конструкторское бюро и т.д.) и 41 обозначение на зековском жаргоне (Исправдом, закрытка, больница, внутрянка, дача, дом отдыха, Кичмак, крытка, пересылка, централ, шарага и т.д.).

В одном из последних стихотворений Рождественского есть такие строки: "Лейтенант в окно глядит, пьет — не остановится. Полстраны уже сидит, полстраны — готовится". Тебе, готовящемуся, напомню: вся наша страна — это одна большая тюрьма. Она всегда такой была и, по-видимому, таковой и останется. Полагать так есть некоторые основания. Например, меры борьбы с преступлением у наших правоохранительных органов зачастую преступны. Поэтому нередко встречаются в СИЗО следователь и обвиняемый в одной камере. Поэтому и язык тюрьмы схож с языком воли. Послушай, Пряник, себя на воле: блат, туфта, закосить, филонить, темнить, стучать — все это твои слова и мои, и его, и ее, и детей наших, пока несмышленых… Книжки наши почитай, Пряник, — феня сплошь и рядом. А есть слова зековские, временем олитературенные и обиходом отполированные до нормальной привычности: стрельнуть, загреметь, шебутной, шмотки…

Вопроса нет: изучать феню или не изучать — она в крови нашей, как, впрочем, нет и вопроса: сидеть или не сидеть. Вопрос только в том, когда. А тут, как говорится, раньше сядешь — раньше выйдешь (или раньше сядешь — больше дадут). Ну не бывает у нас так, чтоб и рыбку съесть и овцы целы.

Я только удивляюсь, почему так мало серьезной литературы о тюрьмах и лагерях. Не все ж время французских лингвистов выписывать… Чай свои писатели есть… Да и скучно мне бывает одному-то.

Мне бы учителем работать, слышь, Пряник. Не, я не обольщаюсь. Я детей люблю. И отец мой не зря всю жизнь учителем проработал. В педагогике главное — как по камертону настроиться на волну обучаемого. Надо самому быть пацаном немного или молодым серьезным человеком, студентом, к примеру. Да, студентов бы я учил. Журналистике, скажем… Я так благодарен одному соседу по камере, что его всерьез волнуют различия в жанрах, чем отличается гротеск от гиперболы и что такое оксюморон. А я забывать начинаю, думать подолгу, вспоминать, что такое, к примеру, нонконформизм, аберрация, инфернальный…

Мне бы в жизнь вернуться, мозги проветрить. С женой любимой обняться, сына воспитывать. А я тут сижу как дурак, лелею свою вялотекущую шизофрению и даю тебе — надеюсь, не идиотские — советы о том, как выжить в тюрьме первые две-три недели. Выживешь ты и без моих советов. Почти все выживают. И не потому, что книжки умные читали (горе-то от ума) или советы слушали. А потому что с молоком матери впитал ненависть к милиции, государству, правительству (врут потому что хронико-патологически), законам их. Оттого и полстраны уже сидит, полстраны — готовится.

Мы выживем, Пряник, отсидим и вернемся. Пусть нас не ждут, но мы свое, дай Бог, навернем. И врагов простим (если они прощения попросят), и должникам тоже (если они долги с процентами вернут). Ну а с несознательными один мой знакомый зек предложил поступить и вовсе гуманно: руки-ноги отрубить, глаза выколоть, уши пробить — и пущай себе живет.

Мы выживем, Пряник. И когда-нибудь обязательно вернемся в прежнюю дотюремную жизнь. Я не говорю "свободную жизнь", ибо свобода в конечном итоге определяется одним — длинной поводка.

… Через сутки в карантинной камере, продрогший до костей за одну холодную зимнюю ночь, поговорив с мокрой крысой, нахально усевшейся на танке-унитазе, ты с удовольствием отхлебнешь протянутую тебе в кормушку баланду. Затем пройдешь малые круги ада, именуемые медицинской проверкой.

Когда с тебя трижды снимут отпечатки всех пальцев, сфотографируют твою небритую рожу на фоне таблички с фамилией, ты получишь комок мягкой вонючей грязи, именуемой подушкой, и пойдешь вдоль по продолу в один из тюремных корпусов. Возможно, это будет первый. Возможно, это будет угловая хата-тройник и, возможно, под номером 99. С растерянным видом и блуждающим взглядом столбом ты встанешь у входа и выдавишь из себя "здрасьте". Мы измерим и просветим тебя нашим уверенным зековским взглядом и, усмехнувшись, скажем:

— Ну, здравствуй, Пряник!

17.02.1998

Источник: openrussia.org  

Читайте также: