Понять дракона. Почему Россия не может справиться с исламским террористическим подпольем

Противостояние на Кавказе все больше напоминает сражение с гидрой, у которой вместо одной отрубленной головы вырастают две новые. Чем больше успешных спецопераций, тем больше новых спецопераций — если не врет математика, то рано или поздно такой бой закончится победой гидры. Обычно так бывает, когда сражающийся не видит в своем враге чего-то главного.

Опыт успешных войн человечества подсказывает, что помимо силы пора подключать разум и даже сердце. Корреспондент «РР» отправилась в Дагестан, чтобы испытать эффективность этого оружия самостоятельно.

Спецоперация

Центр Махачкалы. Двор – блочные пятиэтажки с примыкающими к ним пристройками, гаражи. Кучки людей в милицейской форме по периметру розоватого дома. За гаражами – люди в камуфляже и масках. Один из них прислонил к стенке гаража снайперскую винтовку. Это – второй круг оцепления. Спецоперации по уничтожению бандформирований, а их с утра в городе проходит две, — это обычно три слоя, как в бутерброде: спецназ – внутри, дальше кольцо из сотрудников ОМОНа, и, наконец, местные сотрудники милиции.

У фасада дома – бронетехника. Дети с бутылками кока-колы бегают за третьим кругом и пытаются хоть что-то снять на мобильные телефоны. Несмотря на обилие людей в форме, в этом дворе тихо. Жильцы были эвакуированы рано утром. Сотрудники милиции нервничают – боевики начали отрабатывать новый почерк. Если раньше милиционеры, наблюдая за работой «спецназовской начинки», мысленно спрашивали боевиков – «Где же ваше исламское братство?» — то теперь они с опаской оглядывают каждого подходящего. Смертники подходят и взрывают себя. Это – не только месть, но и попытка посеять хаос в третьем и втором кругах, и дать возможность кому-нибудь из осажденных уйти. Так было уже ни раз.

— Идите отсюда! – отгоняют милиционеры детей.

Во дворе появляется высокая женщина в низко надвинутом черном платке.

— Они там что, такие неуязвимы, да?! – набрасывается она на милиционеров, которые прячутся за стеной пристройки. – Они что, такую угрозу несут?! Это – абсурд! – кричит она. – Вам нужно просто побольше разрушить, время протянуть! Счетчик работает – наматывает каждый час по восемнадцать тысяч!

— А вы кто? Мать этих «детей»? – спрашивают ее из-за пристройки.

— Да! Я – мать! – кричит женщина. – И во мне есть чувство, что там – мои соплеменники!

— Поэтому они снимают квартиру за сорок пять тысяч! – милиционер, выглядывая из-за стены, показывает в сторону окон. – Поэтому они за сто тысяч готовы отца родного продать!

— А вы? – я выхожу из-за гаража с включенным диктофоном. – Вы сами им не сочувствуете? – тоже киваю в сторону окон.

— Ни грамма! – милиционеры выходят из-за пристройки и встают напротив женщины в черном. – Потому что они нас убивают!

— А у меня огромное сочувствие к этим детям заблудшим! – кричит женщина на весь двор. – Почему бы не сохранить им жизнь! Почему бы не поймать и не спросить, что его побудило?! Почему в прессе ни разу не было ни одного интервью с таким оступившимся?!

— То есть вы им сочувствуете? – поворачиваюсь к женщине.

— К боевикам по-разному относятся, — тише говорит женщина. – У кого каков разум, тот так и относится. Я им сочувствую.

— А вы не думаете, что сами могли бы оказаться в такой ситуации? – спрашиваю милиционеров.

Звучит автоматная очередь. Воет сигнализация на чьей-то машине. Она умолкает, снова становится тихо, и слышно, как по крышам пристроек носится ветер.

— Не могли бы, — говорит милиционер. – Они за сто рублей себя продают, а мы – нет.

— Да?! – кричит на него женщина. – А что же вы трупы боевиков за пятьсот тысяч из морга родственникам продаете?!

— Этот вопрос вы в прокуратуру отправляйте!

— А почему мы не попали под дурное влияние? – из-за пристройки выходит еще один молодой человек в вязаном свитере с ромбами. Он сплевывает себе под ноги шелуху семечек. – И не надо, же есть, все на безработицу валить. Кто хочет нормально работать, тот найдет себе работу.

— Поэтому в три часа дня вы тут стоите и грызете семечки? – умехаюсь я.

Молодой человек не успевает ответить. К нам подбегает мужчина в маске, с винтовкой.

— Да кто вас сюда запустил?! – орет он на меня. – Вы стоите на линии огня! Нашли место для разговоров!

Все снова прячутся за пристройку. У кричавшего нет местного акцента. Из прорезей маски на меня смотрят голубые глаза.

У соседнего дома на лавочке сидят Саша и Женя – пожилая супружеская пара.

— Раньше с фашистами палками воевали, а эти целый день не могут взять одну квартиру, — жалуется Саша. – Что они там возятся? Ты с крыши залезь, кинь какой-нибудь газ. Нет, тянут они…

— Нам страшно, — говорит Женя. – У нас сердце болит, и каждый взрыв вот сюда ложится, — она показывает на грудь.

— Ну что ты там рассказываешь? – останавливает ее Саша. – Первые взрывы – было страшно. А теперь все привыкли. Летит пуля? Ну и черт с ней! Я нагнулся, она улетела. Да они ни черта там не делают! – он вскидывает клюку. – Петарды детские туда забрасывают. Посмотрите, хоть из одного окна дым пошел? Хоть одно стекло лопнуло?

— Эй! Близко не подходите! – кричит он на детей, бегущих к пристройкам. – Шальная пуля попадет!

— Аташка! – зовет один из мальчиков. – Побежали к Маге на балкон, оттуда посмотрим!

— Не надо! – отзывается Аташка. – Боевики подумают, что снайпер, стрельнут!

Из подъезда, у которого сидят Саша и Женя, выходит полная женщина с большой сумкой.

— Куда идешь, э-э-эй? – останавливает ее Саша.

— На базар иду, — отвечает та.

— И не страшно тебе?

— Страшно, а че делать? Кушать же надо…

— А как вы относитесь к людям, которых там сейчас расстреливают? – спрашиваю ее.

— Они люди что ли? – спрашивает она в ответ. – Их женщина что ли молоком кормила? Они разве люди? Пусть выйдут и сдадутся. Судить будут, но не убьют же.

— У нас доверия к нашим чиновникам нет, — подходит ко мне невысокий мужчина. – Когда Союз распался, только в Дагестане шума не было, еще об этом всегда по телевизору говорили – вай, такая многонациональная республика, а шума нет. В Чечне война, там война, а мы мирно живем. Но когда чеченцы на нас напали, наши люди озверели. Вот ты бьешь собаку, которая спокойно лежит, она что, тебя не укусит, а? Теперь одни злятся на правителей, другие – на бандитов. Верхушка знала, что так будет. И ничего не сделала…

Земля под ногами содрогается от мощного взрыва.

— Вот это звук хороший был… — довольно говорит Саша.

Я прохожу между гаражей и снова выхожу к омоновцу, чтобы спросить о количестве осажденных боевиков. Когда я к нему подхожу, начинают стрелять БМП. Он хватает автомат и высовывается из-за гаража. Спецоперация дошла до своей кульминации. Стенка гаража трясется. Секунда тишины. Из окна пятого этажа появляется человек и полосует вниз из автомата. «Они» еще живы. Вступают пулеметы и звучат минуты три. Потом снова короткая тишина, которую вдруг прорывает чистый голос муллы с минарета. Это – час намаза.

Через два дома от этого двора работают кафе. Люди сидят за столиками открытых веранд – едят, пьют, разговаривают. Иногда в их разговоры вмешиваются отзвуки пулеметов. Человек по имени N. обещал показать мне трупы боевиков. Но боевики пока живы, и я жду, поглядывая на часы. Ожидая, я заказываю форель в фольге. Мимо меня по дороге проезжает свадебный кортеж. Сидя за столиком кафе, я ем рыбу, оглядываюсь по сторонам, прислушиваюсь, и пытаюсь понять – что происходит в этом городе? Город живет островками – кто-то ест, кто-то женится, а кого-то убивают. Кажется, окружающим меня людям и в голову не приходит – через два дома от нас – смерть. Я очень хорошо представляю себе, как осажденные в панике мечутся по комнате, я могу представить себе, как им сейчас страшно. Но я ем с удовольствием рыбу и жду, пока живые станут трупами.

Одиннадцать часов вечера. Спецоперация в центре города завершена. У дома собирается толпа людей. Милицейские машины гудят сиренами, динамики требуют разойтись.

— Отойдите! Не стойте здесь! Опасно! – сотрудники милиции разгоняют толпу, но людей только прибывает.

Здесь собрались не только жильцы пострадавшего дома, но и любопытные… с семечками.

— Нормально, да? – спрашивает парень в пузырящейся от ветра рубашке. Свой вопрос он ни к кому не обращает. – Наша квартира полностью разбита!

— А в нашей, посмотри, какая дырка. Вон моя спальня – вся черная, — поворачивается к нему девушка.

— Кто это будет чинить?! – кричит женщина в халате. – Никто не будет! …Как мы убегали оттуда сегодня утром! О, Аллах! – она бьет себя по коленкам.

— Отойдите! – милиционеры расчищают пространство автоматами, выставленными прикладами. – Сейчас кто-нибудь придет, и вы взорветесь!

И так тоже было уже ни раз – когда спецоперация заканчивалась, и собиралась толпа, смертник в форме сотрудника милиции, входил в самую гущу и взрывался.

News Team/AP
Фото News Team/AP

Морг

Городской морг погружен в темноту. Не горят даже фонари. В темноте я различаю высокий железный забор и три вытянутые тени на его фоне. Приближаюсь. Три женщины в длинных юбках. Подхожу еще ближе – их подбородки схвачены платком. Возможно, ваххабитки – это они закрывают подбородки. Возможно, родственницы убитых.

Я не успеваю произнести ни слова. Мы обмениваемся взглядами, и я вдруг понимаю: эти девушки ненавидят так сильно, что сумей они по волшебству перенестись в московское метро, и будь у них сейчас пояс, они бы нажали на кнопку, не раздумывая. И это – вопрос не желания, а вопрос возможностей. Я делаю еще шаг в их сторону. Одна из них выпускает приглушенный стон, от которого во мне шевелится недавно съеденная форель, и они втроем упархивают от меня. Ветер раздувает их длинные юбки.

Свет фар. Подъезжают две машины. Я считаю выходящих из них – трое мужчин и один мальчик лет десяти. Теперь я почти уверена, что все они – родственники убитых боевиков. Лают собаки.

Вдали показываются еще фары. Ворота со скрежетом разъезжаются, и первым из них выбрасывается желтый электрический свет. В его кружке выстраиваются вооруженные люди. Подъезжает небольшой грузовик. Когда он въезжает в ворота, родственники, молча, провожают его взглядом. Я снова слышу стон. Захожу в ворота следом за грузовиком.

— Это вы эксперт? – спрашивают меня, и я молча киваю головой, иду за людьми в форме. В кармане у меня – включенный диктофон.

Между родственниками и грузовиком встают люди с автоматами. Ворота со скрежетом съезжаются. Грузовик кузовом подъезжает к широкой мраморной лестнице. С него скидывают полог. Трупы, завернутые в одеяла, лежат пятками вперед. Ближе всего – маленькие ступни в черных надувшихся носках.

— Вчера вот тут, где вы стоите, лежало пятнадцать трупов боевиков, — обращается ко мне толстый мужчина в голубой милицейской рубашке, и я смотрю на свои ботинки. – А к этим все боялись подойти, — продолжает он. – Э-э, мне так надоело, я подошел, вот так вот взял и бросил в машину, — он показывает, как взял. – С пятого этажа, же есть, я их спускал.

— Че там, всю квартиру раздолбали? – спрашивает кто-то.

— Автоматов сколько было?

— Четыре было.

Трупы выкладывают на носилки. Проносят в открытую дверь.

— Ты кто? – подходит ко мне молодой мужчина. Это тот, который грыз семечки во дворе. Это тот, кому я с насмешкой сказала: «Поэтому в три часа дня вы тут семечки грызете?!». Я молчу, и его верхняя губа белеет. – Вы не должны быть здесь, — тихо говорит он. – Из-за вас нас всех накажут. А вам, если узнают, разобьют все лицо и аппаратуру.

— Вы же хотите, чтобы это все прекратилось? – шепотом спрашиваю его.

— Кто это? – на меня показывает еще один человек.

— Это – эксперт, — говорит тот, что с побелевшей губой. – Она – оттуда, — он показывает пальцем вверх. – Ей надо снять отпечатки…

Я иду по узкому коридорчику, задевая носилки с трупами. В ярко-освещенной комнате на железных столах лежат три человека. Сейчас им вспорют грудную клетку до самого подбородка.

— Тут есть порошок?! – кричит тот сотрудник милиции, который загружал трупы в машину. Рукава его рубашки закатаны, руки – по локоть синие. – Вот носил их, теперь отмывай руки, как хочешь, — обращается он ко мне, и я думаю о том, что синие по локоть руки – неплохая метафора.

Меня оставляют с трупами наедине. Знакомые маленькие стопы в черных носках. Это – женщина. Она лежит у самого окна. Ее глаза выпучены на синем лице. Наклоняясь к ней, я пытаюсь разглядеть в ее зрачках еще одну метафору, но слова не приходят, взгляд ее мертвых глаз я описать не смогу. Я двигаюсь от трупа к трупу, низко наклоняясь к каждому, играю роль эксперта. Мужчина двадцати двух лет лежит на животе, его черная футболка задралась, показывая портупею. Его ли видела я сегодня, остреливающегося из окна пятого этажа? Его голова повернута набок, и он смотрит на меня одним глазом. Я не могу описать и этот взгляд на синем лице, одно я могу сказать точно – когда он умирал, ему было страшно, а сейчас… он не выглядит, как человек, вокруг которого в раю танцуют семьдесят девственниц. Я хожу по освещенному голубовато-мертвым светом моргу, стучу каблуками по белой плитке.

— Это – абсурд, — повторяю слова, сказанные во дворе женщиной в черном. Я пытаюсь понять, есть ли тем трем теням в длинных юбках за что меня ненавидеть. Понимание мне кажется необходимым. Есть ли за что ненавидеть меня? Взрывать меня – ежедневного пассажира московского метрополитена? Теперь я не могу ответить на этот вопрос отрицательно. Но и утвердительно не могу.

Я снова подхожу к женщине. Поднимаю глаза к окну и вижу в темноте искаженное лицо ребенка. Кто-то посадил его на плечи с той стороны, и он смотрит в выпученные глаза своей мертвой матери и, наверное, ненавидит меня.

Час ночи. Я – в «Кальянной» на выезде из Махачкалы. Сижу в отдельном «кабинете» на низкой тахте, заваленной подушками. Здесь – фиолетово-темно. Рядом со мной – двое хорошо одетых мужчин. У входа – их монстровидный джип. Они курят кальян. Мы смеемся. Занавески расходятся. Появляется девушка в прозрачной накидке на талии и в блестящем лифчике. Ее лицо закрыто тонким платком. Черные волосы струятся до пояса. Мягкая грудь колышется, когда она исполняет танец живота. Мужчины смеются, суют ей в лифчик крупные купюры, подмигивают мне, я улыбаюсь им в ответ, повторяя про себя – «абсурд»…

Оппозиционер

Хаджимурад Камалов — известный в республике оппозиционер, учредитель журнала «Черновик». Власти уже несколько раз пытались закрыть это издание по обвинению в пропаганде экстремистских идей, но пока безрезультатно. В Дагестане хватает людей, которые ставят знак равенства между словом «правозащитник» и понятием «легальное крыло исламского подполья».

— Как вы относитесь к боевикам?

— Я должен на этот вопрос отвечать? – удивляется он. – Часто отношусь к ним симпатией, потому что многие из них были туда загнаны. А как еще я могу относиться к обладателю золотой медали – среди них таких немало. Как я могу относиться к тем, кого затерроризировали выбором между милиционерами – взяточниками, коррупционерами, мясорубами – и боевиками? Я выбираю боевика – мясорубы загнали его в эту ситуацию, и пока он не уничтожит сам себя, моя симпатия на его стороне.

— А если он уничтожит других?

— Слишком сослагательно – «а если…». А вы скажите, кто больше ввергает Дагестан в войну? Может быть, те, которые дорвались и кварталами тут все продают? Сколько человек охраняет нашего мэра? Триста пятьдесят! Заметьте, не Блумберга, а нашего мэра. Значит, что эти люди делают? Питаются из моего кармана – из моих налоговых.

ИТАР-ТАСС
Фото ИТАР-ТАСС

Против погодных ожиданий в Махачкале без конца моросит. В завесе мелких капель город еще более некрасив. Все дворы изуродованы пристройками – помещением, которое пристраивается к дому, чтобы расширить квартиру. В местных газетах можно прочесть объявления – «квартира с пристройкой на пятом этаже». Мэра, который руководил Махачкалой до Саида Амирова называли «Мага-тротуар» — за то, что продал большую часть городских тротуаров под ларьки.

— Зачем все это? – спрашиваю я. – Весь этот дикий заквас на религии?

— Почему вы где-нибудь в Кракове не задаете такой же вопрос? Там тоже молятся и ходят в костелы. А тут Всевышний сказал, что должно быть так. И если люди поверили, они будут делать так, как надо. Даже если это запретит конституция, они будут продолжать. Тайно…

— Кто такие боевики?

— Уже около года в среде этих людей проходит расслоение. Во-первых, это диверсионно хорошо подготовленные люди. Если одного боевика запереть в этой комнате, то ему будет и этого достаточно, чтобы изготовить взрывное устройство, — говорит он, и я оглядываю отдельную комнату кафе, в котором мы сидим. Деревянные столы и стулья. Стены, побеленные известкой. На столе – курзе – блюдо, похожее на вареники. – Из мочи и из извести, — продолжает источник, — немного взрывчатки, но получит. Конечно, не каждый боевик этому обучен, но в группе из десяти человек один или двое найдутся.

Боевики – это люди, которые могут спокойно два-три месяца жить в лесу, в сорока километрах от пересеченной местности. Зимой в горах хорошая видимость и слышимость. Зашли в ближайший пункт, унесли с собой муку и мясо. Они питаются орехами. Это – высушенные люди. Они могут почувствовать запах чужака, запах крема на руках. Дагестан – гораздо более удобное место для проведения боевых действий, чем Чечня. Боевики знакомы с баллистикой, взрывотехникой, хорошо ориентируются в Интернете.

— Сколько их сейчас в лесу?

— Я думаю, что постоянно там находится человек сто или сто двадцать…

— Что их туда тянет?

— Есть два джихада – наступательный и оборонительный. Второй – это когда к тебе домой пришли с оружием, и ты обязан оказать сопротивление. И когда люди видят, что мент терроризирует предпринимателя, похищает и продает людей, когда видят множество социальной несправедливости – чиновники просто дорвались до денег и пистолета – эта группа сама не замечает, как подпадает под влияние идеологов. Ведь этим людям никто не предлагает компромисса. Они сами по себе – уже участники социального процесса. Но здесь, в нашей республике, ни один орган не хочет признавать его участником этого процесса. Человек варится во всем этом, но к двадцати трем годам – это уже зрелый, крепкий мужик… И если он начинает высказывать то, что думает, его заносят в списки неблагонадежных ваххабитов.

— Сколько сейчас в списках человек?

— Около четырех тысяч. Эти списки находятся в руках начальников райотделов. Но внести одно дело, а вот вынести – это стоит отдельной взятки. Вносят тех, кто вызывает малейшее подозрение.

— Например?

— Например, человек носит бороду. И если где-то произойдет взрыв, то к тебе в дом обязательно придут и проведут обыск. Потом тебя заберут в районное отделение милиции и, в лучшем случае, промаринуют два дня. До следующего убийства милиционера… А вот затем собирается антитеррористическая комиссия и принимает решение – спецоперация. И неважно, кто у тебя в доме – ребенок, мать… Расстреляют все, что шевелится.

— Но факт ли, что эти люди – боевики.

— Не факт…

— Но факт ли, что эти люди совершили преступление, за которое заслуживают смерти без суда и следствия?

— Не факт…

— Кто финансирует боевиков?

— Боевики – неоднородная масса. Среди них есть идейные, и есть просто бандиты. Чаще всего они высылают флешки государственным чиновникам или владельцам крупных предприятий с требованием дать денег. Те пугаются и отдают. На эти деньги боевики покупают оружие… Там среди них столько аспирантов и медалистов, которые могли бы за двадцать лет поднять экономику нашей республики.

— Послушайте, вам не кажется, что вы их слишком героизируете?

— Если по одной стороне улицы идет бородатый, а по другой – сотрудник милиции, то ты предпочтешь перейти на сторону бородатого. Здесь так. Если едешь в маршрутке, и ее остановил гаишник и продержал пятнадцать минут, ты будешь сидеть и тихо его ненавидеть, думая – а нет ли у меня в сумке чего-то такого, за что меня могут загрести? Здесь люди думают так – если бородатый и идет кого-то убивать, то, слава Богу, не меня. Они знают, что это – не их война.

— Отлично! Боевики – герои, борющиеся за лояльность населения. А как же московские теракты? Как же наше метро?

— У меня нет ощущения, что Мариам шла умирать… Она, скорее, что-то несла, что-то хотела кому-то передать… Когда собирались проводить спецоперацию в доме Мариам, вот такой же тройной бутерброд там уже выстроился, и через пятнадцать минут от дома ничего бы не осталось, я вызвал туда правозащитников. Спецоперацию прекратили. Но в доме ничегошеньки не нашли!

— И что, Мариам пошла в метро мстить за это?

— Не думаю… Но через два дня после этого она взорвалась в метро. Она поехала с матерью на маршрутке в Махачкалу. Сказала – «Мама, я забыла перчатки, сейчас зайду в магазин, куплю и быстро вернусь». Потом позвонила матери с чужого телефона, сказала – «Езжай домой, я сама вернусь».

— И что, это ее каким-то образом оправдывает? …Подождите, вы намекаете на то, что ее не боевики туда послали?

— Я не знаю, кто… Боевики страшно не заинтересованы в подрыве лояльности населения. Бесланское эхо страшно на них всколыхнулось.

— Все равно, объясните мне, как можно их героизировать после взрывов в нашем метро?

— Взрывы в московском метро не укладываются ни в какие рамки понимания…

— Сейчас вал спецопераций. Значит ли это, что боевиков стало больше?

— Об этом меня уже спрашивал один генерал. Он не хочет войны… Поверьте, и среди генералов есть такие… Я ему ответил – тот же самый всплеск можно было устроить нажатием кнопки и год назад.

— Теперь вы хотите сказать, что если бы не московское метро, сейчас здесь не было бы таких частых спецопераций… Ладно. А что нужно сделать, чтобы все это прекратить?

— Не отвечайте на убийство милиционеров убийством случайных боевиков-списочников. Не отвечайте на пять убийств милиционеров. Объявите, что этих и тех убийц не нашли. Вот тогда волнения стихнут. Милиционеров убивать будут, но, по крайней мере, не в таком количестве.

Окончание следует

Автор: Марина Ахмедова, Русский Репортер  №50 (228)

Читайте также: